– Вот оно. Бомба… Тикает!… В реку!
Но силы оставляли его. Он терял сознание и опускался в кресло.
Отец был не в силах отойти от двери сына и снова входил к нему. Тут начиналось самое страшное, что доводило зрителей до крайнего напряжения. Ничего не сознавая, приняв обморок сына за сон, Аблеухов – Чехов вдруг, совершенно как ребенок, заинтересовывался сардинницей:
– Скажите, пожалуйста, тикает… Курьезная штука… – и на цыпочках уносил к себе тикающую адскую машину, как интереснейшую игрушку, там рассматривал ее и пробовал открывать ножичком.
В это мгновение приходил в себя и вскакивал с кресла Николай Аполлонович, с ужасом замечал исчезновение сардинницы. Вдруг догадывался, что унести ее мог только отец, чья смерть заключена в этой железной коробке.
Николай Аполлонович влетал к отцу и застывал на секунду, видя, как тот ковыряет бомбу ножом. Короткая борьба… Вот сын вырвал коробку у отца… Неуклюжее, неосторожное движение, и Николай Аполлонович
Следовала одна из самых удивительных сцен Аблеухова: смеясь заразительным детским смешком, Чехов наклонялся, играючи высыпал из сардинницы желтый песочек и с наивным изумлением говорил:
– Песок… пески…
{ 147 } Не веря в фантастическое счастье, сын открывал лицо и без сил опускался на ближайший стул, шепча:
– С песком?!. Слава богу…
Потом из сардинницы выпадает маленький пакетец, в нем… фига и масло, а на бумажке написано «фига с маслом». И отец и сын безумно рады, что все можно превратить в смешной анекдот. Сын начинает этот глупый анекдот фразой:
– С дамой шутки шутил…
А отец подхватывает:
– А она тебе: вот вам… м-ме… кукиш с маслом… Не без остроумия.
У сына хватает сил, чтобы сказать: «Простите меня…» – а отец едва успевает тихо, устало и нежно произнести: «Будь же впредь откровеннее…» – и вдруг хватается за сердце:
– А черт дери – как колотится… полно… иди и оставь там пари…
Обессиленные, полумертвые, они медленно расходятся. Семеныч укладывает старика в постель, как маленького ребенка. Последнее, что доносится до зрителей из-за кулис, расслабленный голос сенатора и его дурашливое хихиканье:
– У Коленьки – хи, хи, хи – там, там сердечное дело… пари там… и разные кукиши с маслом…
Медленно ползущий занавес заглушает дальнейшее бормотанье. После короткой паузы открывается контрастная картина: много света и воздуха, вдоль всей авансцены протянулась стена богатейшей голубой гостиной. Да стены-то, собственно, и нет: огромные окна чередуются с огромными зеркалами. Но все это какое-то застывшее, неживое. Застывшими, словно одеревеневшими кажутся и Аблеухов-отец и Николай Аполлонович. Душераздирающим контрастом звучит непрерывная, пошлая болтовня Анны Петровны, снова водворившейся в дом на Гагаринской. Глупыми и неуместными кажутся ее речи о том, что «ландшафты, пейзаж и красивый мужчина – все это имеет громаднейший смысл – и религия…» Карикатурой выглядит ее приторный сантимент при встрече с сыном:
– Милый Кука!… Мальчик мой, милый ушанчик…
Диссонансом после всего пережитого вчера и отцом и сыном звучит ее игра на рояли и чувствительное пение «Уймитесь, волнения страсти…»
Когда Аблеухов, собираясь ехать к царю, чтобы подавать в отставку, проходит через комнату – затянутый в мундир, при шпаге, с синей лентой Белого орла, сухой, прямой, как палка, { 148 } и мертвенно-бледный, – Анна Петровна и тут находит самые пошлые, пафосные слова!
– Уноситесь в райские сферы?… По ступеням карьеры?… – и, обернувшись и сыну, добавляет. – Говорю – не отпустят: вернется – по-новому он вознесенный там… в сферы свои…
Николай Аполлонович смотрит в окно и медленно, безразличным тоном произносит:
– Поехали…
И тогда раздается оглушительный взрыв.
Николай Аполлонович в безумии. Анна Петровна с животным воем бросается к двери. С улицы доносятся крики толпы, торжествующие крики.
Издали, нарастая, приближается пение мощной демонстрации:
«Мы пойдем к нашим страждущим братьям,
Мы к голодному люду пойдем!»
Теперь можно спросить, ну а как же надо понимать все хитросплетения Липпанченко? Зачем «кукиш с маслом»?
Именно этот вопрос и задает своему шефу сыщик Морковин, не предвидя еще, что сенатор будет убит. Ответ Липпанченко несколько путанный, туманный:
– По-вашему, следовало им подкладывать настоящую бомбу? Не лучше ли нам оскандалить сенатора перед верхами позорной историей с сыном, меж тем «узелком» усыпить внимание партии – и результаты достигнуты. Сенатор уходит в отставку, звездная палата довольна, и партия крепко у меня в руках!
Значит, взрыв бомбы, который происходит вскоре после этого объяснения, потряс и Липпанченко и Морковина. Судьбы этих крыс теперь в руках Неуловимого.
