Если не считать вот этого неожиданного послевоенного постскриптума, пятый слух о Михаиле Кольцове заглох еще в 1944 году. А в декабре 1954 г. Михаила Ефимовича реабилитировали посмертно. Пришедшему на прием Борису Ефимову новый хозяин кабинета председателя Военной коллегии Верховного суда СССР генерал-лейтенант юстиции А. Чепцов показал две толстенные папки с делом Кольцова и сказал:
"-Должен вам сообщить... Одним словом... Вашего брата нет в живых. С тридцать девятого года". Процитирую еще один абзац из статьи Б. Ефимова:
"Некоторое время я не мог вымолвить ни слова. Я молча смотрел на Чепцова, а он на меня. В эти секунды в моей голове с какой-то непостижимой быстротой проносились все доходившие до меня за минувшие годы вести о Кольцове. С особой четкостью всплыл в памяти рассказ художника Храпковского о встрече с братом. Я спросил тогда Храпковского: "А как выглядел Михаил Ефимыч? Во что был одет?" Храпковский ответил: "О чем вы говорите... Во что одет... В помещении, где мы находились, - какой-то барак - была дикая жара, духота невыносимая, битком набито людьми. Все обливались потом, грязные, полуголые... Михаил Ефимыч сказал мне: "Если увидите Борю, передайте... Передайте, что вот, встретили меня. Что я жив. Держусь. Может, еще увидимся. Хотя... все может быть..." "Что же, - вертелось у меня в голове, - Храпковский все это выдумал? Зачем? А это был, по его словам, июль сорок второго года. Шла война. При чем же тут тридцать девятый год? И зачем бы понадобилось так спешно расстрелять только что отличившегося "дона Мигеля", которого, как сказал тогда К. Е. Ворошилов, "ценят, любят, доверяют"? Инсценировать вплоть до февраля сорокового года прием денежных передач в "Помещении ? 1"? Зачем? Чтобы обмануть меня? Зачем? Нет, тут что-то не так".
С автором невозможно не согласиться: что-то не так во всей этой истории. Сначала Михаил Кольцов выполняет в европейских странах (не только в Испании) какие-то ответственные задания. Какие именно - не раскрыто до сих пор. Потом его неожиданно арестовывают уже в то время, когда большой террор фактически прекратился. В обвинении - какой-то сумбур : шпионаж, антисоветская деятельность, контрреволюционная троцкистская деятельность... Написать-то можно много чего, как известно, бумага все стерпит, только что из этого соответствовало действительности, а что нет? Соответствовало ли хоть что-то? Наверное, дело обстояло так. Когда Кольцов был нужен, его всячески поощряли и восхваляли. Когда перестал быть нужным - отправили к расстрельной стенке. Что же изменилось? Обстановка. Опять же, могу только высказать свое предположение. Кольцов был пламенным антифашистом, а тут как раз с этими самыми фашистами союз затеялся. Может, он где-то высказался по этому поводу, не понял стратегического замысла тов. Сталина.
И гибель, и "воскрешение" Кольцова изобилуют тайнами. Годом смерти журналиста председатель Военной коллегии генерал Чепцов называет 1939, хотя сегодня точно известно, что арестованного автора "Испанского дневника" расстреляли 2 февраля 1940. Точно? Почему тогда генерал Чепцов настаивал на тридцать девятом годе?
Но нас здесь интересует таинственное "воскрешение" Кольцова. Давайте попробуем разобраться в этой истории. Перед войной и в первый военный год никаких сведений о Кольцове не поступает. Десять лет без права переписки. Ждите 1948 год и все. Но вот наступает 1942 год, Михаил Кольцов уже несколько лет, как мертв, однако внезапно о нем начинают распространяться разные слухи. Впрочем, подобные вещи периодически происходили в СССР, где всегда ощущался дефицит правдивой информации. Кажется, даже в 60-е гшоды прошлого века ходили слухи о Фанни Каплан, что она работает в библиотеке (с ее-то зрением) где-то в лагере под Воркутой. Но это - именно слухи в классическом виде. Кто-то где-то что-то то ли видел, то ли слышал.
Насчет Кольцова тоже вроде бы слух, но совершенно конкретный. Рассказывает хорошо знавший Михаила Ефимовича художник Храпковский. Да, пересекался с Кольцовым летом сорок второго на саратовской пересылке, было дело. Что в этом слухе номер один нам бросается в глаза? Храпковский сам сидел, значит, уже сталкивался с органами, знает их мрачное всемогущество и коварство. Совсем не обязательно, что он был завербован, хотя похоже на то. И без вербовки чекисты могли попросить его исполнить для них ма-аленькую услугу. Обратите внимание, Храпковский в разговоре с Ефимовым весьма скуп на детали. Во что был одет Михаил Ефимыч? Да там жарина была, все сидели раздетые. О чем говорил? Какие-то общие фразы. На мой взгляд, рассказывая о встрече с Кольцовым (которой никак не могло быть летом 1942 г.), Храпковский очень боится ляпнуть что-то невпопад. Скажи, например, что на Кольцове была синяя рубашка... А вдруг он синего цвета абсолютно не переносил и даже в лагере не одел бы такую? Но зачем чекистам понадобилось запускать "утку", что во второй военный год Кольцов внезапно стал "живее всех живых"? В том, что это операция спецслужб, у меня сомнений нет.