– Давайте-ка мы выпьем! Мне после таких откровений надо обязательно горло промочить! Иначе я сейчас просто скончаюсь! И этот человек НАС называет великими?! Да мы ничтожества по сравнению с ним! Ой-вэй! Как говорит Фаина Георгиевна!
– Во-первых, я не говорю ой-вэй! Во-вторых, я не ничтожество! И Галочка не ничтожество! Но то, что Мишенька совсем не то, чем выглядит с первого взгляда – это просто…мда! Кстати, Миша, ты так просто одеваешься…зачем? Чтобы выпендриться?
– Ну…да! – ухмыльнулся я – Как сказал один мой хороший знакомый, у настоящего писателя что-то должно быть не так. Или ширинка расстегнута, или рукав в говне!
– Ах-ха-ха-ха! – закатилась Раневская – Миша, ты просто кладезь словесности! Я запомню!
Уланова тоже улыбнулась, и Богословский не преминул хохотнуть. Но тут же вернул всех к вопросу:
– Наливаем! Миша, если не против, я сам разолью! И кстати – чего твоя дама не пьет? Почти и не выпила!
– Она потом делает буйная, и я боюсь сексуального насилия. Так что не даю ей лишнего пить!
Ольга фыркнула, укоризненно мотая головой, а Раневская и Богословский закатились смехом. Ну понятное дело, еще те охальники. Уланова же продолжала тихо улыбаться.
Богословский налил, мы все выпили – Раневская пила крепко, как мужик, даже не морщилась. Театр! Привычка! Там часто пьют, я это знаю. Особенно – те, кто прошел страшные, тяжелые годы – довоенные, войну, послевоенную разруху.
Закусили, в молчании поели. Я с аппетитом съел пару бутеров с колбасой (настоящей, а не той, что называли сервелатом в 2018 году!), пару бутеров с икрой, запил газировкой, и теперь чувствовал себя вполне недурно. Выпитое на меня почти не подействовало, как говорится – ни в одном глазу – но слегка расслабило. В животе тепло, в голове легкость – приятно сидеть в хорошей компании! Эх, жалко фотика нет! Или смартфона! Сейчас бы взять со всей компанией, да сфотографироваться!
– И все-таки, Миша…ты так и не сказал мне – когда я умру? Сколько мне еще осталось?
– Да! И мне! Предскажи что-нибудь мне! – закричал Богословский, откидываясь на спинку стула и сцепляя пальцы рук у себя на животе – Давай, чего ты жмешься?!
– А вы, Галина Сергеевна, не хотите знать свое будущее? – внезапно спросил я, глядя в грустное лицо балерины.
– Мое будущее? – лицо балерины озарила слабая улыбка – Мое будущее…знаю я свое будущее. Умру в одиночестве, как и живу. Я отдала себя балету, а теперь балета нет. И я доживаю, а не живу. Без танца – это не жизнь!
– Вы проживете еще долго. И за свою жизнь воспитаете много замечательных танцоров! Которые станут мировыми знаменитостями. Родина вас не забудет, она вас оценит. Вы будете награждены высшими орденами страны! Всеми возможными званиями! И станете самой титулованной балериной в истории советского балета. Да, вы будете одна – если не считать ваших собак. Но скоро вы встретите друга. И вы поймете, что этот друг– ваше все. Но переживете его на четыре года. Вас будут помнить! Ваша квартира станет музеем, и станет наполняться цветами в каждый ваш день рождения. Вы – женщина мирового значения, и вас никогда не забудут! Величайшая балерина вселенной!
Молчание. Все замерли. И тихий-тихий голос Улановой:
– Спасибо, Миша…
Балерина аккуратно промокнула глаза кружевным платочком и через силу улыбнулась:
– Спасибо!
– А я?! А мне?! – встрепенулся Богословский – Ну-ка, давай, вещай мне! Кстати, а почему без доски для вызова духов и барабанного боя?! Плохой ты шаман!
Я аж чуть не вздрогнул! Вот про шамана – не надо!
– Ты проживешь долго. У тебя будет успешная, без проблем и разочарований жизнь. В конце жизни ты встретишь ту, что останется с тобой до самого конца. Умрешь ты в любви, радости и покое. В достатке и уважении. У тебя еще будут награды. Ты будешь и в Союзе композиторов, и на телевидении, да где только тебя не будет! Ты будешь хулиганить, шутить, разыгрывать, менять жен и любовниц, пока наконец не успокоишься с одной, единственной. Все у тебя будет хорошо.
– Так выпьем за это! – провозгласил Богословский, набулькал в бокал и обошел всех с бутылкой виски – Ну, вздрогнули!
Он выпил, все остальные чуть отпили, или просто пригубили – как Уланова. И тут…да, Раневская. Не хотелось мне рассказывать ей…
– Миша, а мне?
Она была похожа на большого обиженного ребенка. Глаза влажные, беззащитные…за ее резкой, можно сказать грубой натурой скрывалась ранимая, нежная душа. И что ей сказать? А может взять, да и приврать? И пусть радуется бабулька!
– Миша…только не ври мне, ладно? Я и так знаю, что жизнь моя полное гавно. И что если я буду писать о моей жизни, то только в жалобной книге: жизнь – мерзкая сука! Так что не надо врать, просто скажи, если можешь…
