Другое, очень показательное сходство позиций обнаруживается при сопоставлении взглядов Чаадаева и Каткова на вопросы воспитания и образования. В «Записке графу Бенкендорфу» (1832) Чаадаев изложил программу мер, включавшую: серьезное и основательное классическое образование; подлинное религиозное воспитание общества; соблюдение собственных традиций при проведении политических перемен. Чаадаев считал необходимым, как и многие другие, отмену крепостного права[205]. Можно рассматривать эти пункты в качестве основных положений образовательной и просветительной доктрины Каткова, последовательно реализуемой им в течение всей жизни.
Духовная сфера жизни общества являлась еще одной областью, близкой интересам Чаадаева и Каткова. Во многом это объясняется тем, что оба являлись горячими сторонниками философии откровения Шеллинга, сближавшей философию с религией; оба в разные годы познакомились с немецким мыслителем и имели опыт непосредственного общения с ним. При этом оба видели в религиозно-философском развитии русского народа еще одну из его особенностей и возможность преодоления европейского рационализма путем утверждения национальных начал в жизни государства и Церкви. Чаадаев был убежден, что Россия без «оживления» веры — страна без будущего.
Сделаем еще одно отступление. Чаадаев, как известно, оставаясь до своей кончины православным человеком, в первом и втором «Философических письмах» дал резкие оценки роли православия в России и в мире. Но затем его оценки меняются на противоположные: в шестом «Философическом письме» он выступает как сторонник объединения всех христианских вероисповеданий, которые должны возвратиться к «Церкви-матери», то есть к католицизму. Идея христианского единства была близка и Каткову. С той лишь разницей, что объединяющим началом воссоздания единой вселенской Церкви для Каткова являлось православие[206].
Анализ мировоззрения Чаадаева и Каткова указывает пути развития национальной мысли в до- и пореформенный периоды. При сопоставлении взглядов этих двух ярких мыслителей прослеживается их несомненная близость и преемственность по ряду принципиальных позиций. Но в чем-то обнаруживаются и существенные отличия. Так, неожиданными могут показаться вполне определенно выраженный антииндивидуализм Чаадаева, его приверженность
Противоречие это во многом мнимое. Так, Чаадаев полагал, что «вытянуть» народ в историю возможно именно через личность «в ее настоящем значении». Но мнение о «безграничной свободе как условии развития умов» он считал «страшным заблуждением». «Личность и свобода, — полагал он, — существуют лишь постольку, поскольку есть различия в умах, нравственных силах и познаниях»[207]. Главным творцом истории и культуры является человек. Да, исторический процесс таинственным образом движется Божественным провидением, но воплощается Провидение в свободных поступках людей. Недаром Чаадаев столь резко возражал против «суеверной идеи повседневного вмешательства Бога» в исторический процесс.
Трудно не согласиться с мнением, что «более чем полуторавековая история „Философического письма“ и других произведений Чаадаева доказали то, что „басманный философ“ — зеркало, в которое смотрится Россия на переломных этапах своей истории»[208]. Пётр Яковлевич Чаадаев «наше всё в философии», считает современный исследователь А. А. Ермичёв. Но это «всё» — и есть, по нашему мнению, отражение главной оси координат русского национального самосознания, разные грани которого и были представлены творчеством Пушкина и Чаадаева в их противостоянии, диалоге и единстве.
Пушкину давно и хорошо были известны взгляды и настроения Чаадаева. Во многом они были ему близки, в чем-то они расходились.
«Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог ее дал»[209], — писал Пушкин своему другу 19 октября 1836 года в письме, которое он так и не решился ему отправить. Строки эти со временем стали всем хорошо известны. Лишнее подтверждение того, что слова в России, даже не опубликованные, рано или поздно дойдут до адресата и до читателя.
А что же говорить о публично произнесенном или печатном слове? Его силу и влияние на общество и власть впервые со всем драматизмом продемонстрировала публикация в «Телескопе». И самое главное — Катков в этом контексте выступает прямым наследником и продолжателем Чаадаева. Ведь «Русский вестник», разрешенный к изданию в 1856 году, был первым после закрытого в 1836 году «Теле скопа» новым журналом в России.
