Маленькая графиня уже в шесть лет свободно говорила и писала по-французски и по-немецки, а в 9 лет полностью изучила английский язык. Родной язык она знала плохо и только за год до смерти принялась за его изучение. Писать стихи и прозу она начала очень рано и к 14 годам достигла заметных успехов на литературном поприще, в игре на фортепиано и в живописи. Ее необычайно яркие способности и ранняя смерть в 17 лет от чахотки привлекли внимание к юному дарованию современников, среди которых был и Катков.
«Не говорите: нет чудес — сама жизнь есть великое чудо» — такими словами начинал свою статью о сочинениях Сарры Толстой Михаил Катков[257]. Самому критику к этому времени еще не исполнилось и 22 лет, но в своих рассуждениях он проявлял несвойственную возрасту завидную рассудительность и мудрость: «Глядя на мир как он есть, скорее станешь, из двух крайностей, мистиком, чем
Предвидение или прозрение удивительные. Таким же удивительным, на наш взгляд, представляются другие пророческие строки Каткова из этой статьи, которые вполне могли бы стать лейтмотивом творчества Ф. М. Достоевского и эпиграфом к его великим романам 1860–70-х годов.
«Это эпоха темных, нечистых страданий, подземных мук, раздирающих, но сухих ощущений. Счастье тому, кто рожден способным их изведать: ибо кто родился готовым, тот родился мертвецом. Но вдвое и втрое счастье тому, кому дана сила выйдти из борьбы победителем! Борьба трудная, страшная, и тем страшнее, что имеет ложный вид; ибо действительный враг наш не то, с чем мы по-видимому боремся, а мы сами. Черный демон жизни подстерегает страждущую душу, и если она не осилит самой себя, она погибла. <…>.В бесчисленных эпизодах великой поэмы жизни много мрачных страниц, много проклятий и стонов. Чье право вызвало их? за что страдалец дорос до страдания и не перерос его? отчего тому, а не этому выпал жребий остаться безвыходно в подземном мире мучений непросветленных? Это тайна, глубокая тайна.»[259].
Пытаясь постичь эту тайну, Катков указывает на главную тему русской литературы —
«Беспрерывно стремясь и достигая, и снова стремясь и снова достигая, то возвышаясь до царственного величия духа, то уступая тихому влечению непосредственных чувствований природы, то роскошествуя в грехах и в плодоносных мечтах, то выходя из их сумерек на торжественное сияние полдневного солнца, то восторженно радуясь полноте жизненного ощущения, то поникая в задумчивости грусти и засыпая у самой цели на новые грезы, — человек,
И только тот, кто способен соизмерять масштаб человеческой души со звездным небом, слышать музыку иных миров, может и сам предвидеть и творить в своем сердце образы национальной культуры. «Так, в юные годы жизни снятся особенно яркие грезы, и чем благословеннее душа, тем ярче они, тем свежее мечтания, тревожнее и выше стремления», — объясняет провидческий дар художника и поэта Катков[261]. При этом он не абсолютизирует индивидуальные способности и таланты конкретного человека, но, прежде всего, подчеркивает общекультурную значимость дара, полученного свыше.
«Дух народа есть всемирно-историческое назначение, к которому он призван, та идея, которую суждено ему организовать в действительное существование. <…> Литература есть не что иное, как раскрытие в слове этого самосознания. <…> Самосознание нельзя понимать, как эгоистическое обращение на свою индивидуальность. Ничто так не далеко от эгоизма, как самосознание; напротив, оно есть совершенное освобождение от эгоизма»[262].
Оригинальность, стремление к философскому наполнению содержания текста, попытка теоретической или научной обоснованности и вместе с тем отточенность слога и страстность отличают публикации Каткова. Он писал темпераментно, образно, изящно, в каждой статье ощущалась глубина и красота мысли и слова. Белинский откровенно завидовал «слогу Каткова», достоинством которого он считал «определенность, состоящую в образности»[263].
