— Ладно, — Зарт повернулся к сопровождающим, повысил голос, чтобы его слышали все, кто находился поблизости. — Новоприбывших разместить для отдыха и накормить! Все остальные пусть собираются! В полдень выступим!
— Мы идем с вами, — заявил вдруг Огерт, и Гиз удивленно на него посмотрел.
— Мы как раз собирались отправиться к Кладбищенским воротам, — пояснил некромант. — А раз уж наши дороги совпали, то… Мы идем вместе с вами…
— Почему ты это сказал? — спросил Гиз, когда они остались одни. — Почему вдруг так решил?
— Нам необходимо там быть, — спокойно ответил Огерт, снова укладываясь на примятую солому. — А ты разве против?
— Не знаю… — Гиз пожал плечами. — Я думал об этом, но… Наверное, ты прав… Так будет верней и безопасней, ведь старый ход может быть завален…
— Мы должны там быть, — уверенно сказал некромант.
— Я не понимаю, — вздохнула Нелти. — Меня что-то тревожит, но я никак не пойму, что именно. Я чувствую… Не знаю, как описать… Меня словно что-то рвет изнутри. Все сильней и сильней.
— Ты устала, сестра… — Охотник погладил ее руку. — Мы все устали…
— Предлагаю поспать, — сказал Огерт. — До полудня еще далеко.
— Так и сны страшные, беспокойные стали, — пожаловалась собирательница. — Тревожно на душе, тягостно.
Гиз вспомнил об амулете, что в приступе пьяной щедрости подарил ему пастух Злоуш, похлопал себя по карманам, гадая, куда сунул продырявленный серебряный кружок на шнурке. Обнаружил его у себя на шее, удивился, поскольку не помнил, что надевал его. Снял, положил на ладонь Нелти:
— Возьми это. Вдруг поможет.
— А что это?
— Какой-то оберег. Кажется, для защиты души.
— Откуда он у тебя? — заинтересовавшийся Огерт приподнялся на локте.
— Не все ли равно? Подарили.
Некромант потянулся к амулету, осторожно коснулся его кончиками пальцев, резко отдернул руку, нахмурился, выдохнул облачко ледяного пара:
— Не нравится мне эта штука.
— Надень, — сказал Гиз, обращаясь к Нелти.
— Нет, — покачала головой собирательница. — Тебе он нужнее, твои сны страшней, я знаю.
— Я обходился и без него.
— Я тоже, — она протянула амулет охотнику. — Пусть он останется у тебя.
— Но я хочу его тебе подарить.
— Я принимаю подарок. И прошу тебя держать его при себе и как следует за ним следить.
— Ты упрямая, — улыбнулся Гиз.
— И уставшая.
— Хорошо, — сдался охотник. — Я оставлю его у себя. Но как только ты захочешь его получить, я тут же его тебе отдам.
— Лучше выбрось эту штуку, брат, — посоветовал Огерт. — И давайте хотя бы чуть-чуть подремлем. Ночь выдалась сумасшедшая. Да и утро не лучше.
Набат не смолкал.
Далеко разносился звон огромных древних колоколов, возвещая об общем сборе. Спешно собирались в поход многочисленные отряды, стерегущие подступы к Кладбищу. Больше не будет коротких схваток и набегов, теперь не надо ходить в разведку, рискуя попасть в засаду.
Близится главное сражение…
В селениях, что не сдались мертвякам, люди облегченно переводили дух. Выстояли! Выдержали! Дальше будет легче. Теперь за дело возьмется королевская армия. А уж она-то никогда не проигрывала.
Подходит время решающей битвы…
Не умолкая, ревели колокола, тревожили округу.
Начинался новый день…
В полдень гарнизон покинул заставу.
Через широко распахнутые ворота походным порядком проходила колонна бойцов. Гремели доспехи и оружие, скрипели колеса повозок, раздавались резкие, словно удары кнутов, окрики военачальников.
Селяне высыпали на улицу, встали вдоль дороги, смотря вслед уходящим защитникам. Кто-то радовался, кто-то, напротив, тревожился. Что-то будет дальше? Вдруг да вернутся мертвяки этой ночью, пойдут на штурм? Мужчины сходились вместе, переговаривались, решая, как лучше оборонять деревню в случае нападения. Теперь надеяться они могли лишь на себя.
В обезлюдевших казармах уже хозяйничали мальчишки. Растаскивали то немногое, что оставили после себя бойцы, ссорились, дрались из-за ценных находок.
Только к одному бараку не решались они приблизиться. К тому, дверь которого была крепко заколочена и подперта двумя бревнами. К тому, что был обложен сухой соломой. Где стены, пол и потолок были сплошь заляпаны кровью. И где в страшном беспорядке лежали изрубленные тела.
Не всех погибших смог забрать скорбный обоз гарнизона.
Не все воины покинули заставу.
Подбитый железом сапог раздавил гнездо жаворонка.
Вторая нога — босая — смяла свежую кротовину.
Идущий через луг человек не смотрел вниз, и не выбирал дорогу. Лицо его ничего не выражало. Остекленевшие глаза уставились в даль. Покрытые бурой коростой губы не шевелились.
Человек не дышал.
Он был мертв.
Рядом с ним шагали такие же, как и он — бессловесные, бездумные марионетки из плоти, испытывающие лишь одно чувство — чувство лютого голода.
Их было много. Они шли неровной колонной, вытаптывая траву, ломая кусты, оставляя за собой безобразную полосу истерзанной земли.
За ними двигались другие колонны — не след в след, но рядом.
