А потом мы как-то выползли на совершенно разбитую окружную дорогу, по которой лет десять кроме заблудившихся дальнобоев никто не ездил, и понеслись на запад, испытывая машины на прочность и отрываясь от преследователей. Две длиннолапые твари, которых мы позже назвали мангусами, упорно не хотели нас отпускать, но в конце-концов отстали и они.
Когда мы въехали в пригород, за нами никто не гнался.
Местечко Ухарово, где у Минтая был дом, находилось совсем уже рядом.
То, что Таня неважно себя чувствует, я заметил еще в машине. Поначалу я всё списал на шок от увиденного и пережитого, ведь Оля выглядела не многим лучше.
Но, пробираясь по тесным улочкам Ухарова, я вдруг расслышал, как хрипло и гулко, будто в бочку, кашляет Таня. Она кашляла уже давно — всю дорогу. Но я только сейчас обратил на это внимание. И уже не мог переключить свое мысли на что-то другое.
Таня кашляла, чихала, хлюпала носом. Дрожащей рукой она вытирала со лба испарину. Взгляд ее был затуманен.
Мне вспомнился Карп…
Следуя за Димкиной «маздой», я повернул налево, съезжая с асфальта на гравий. Заборы сразу стали пониже и поскромней; особняки и коттеджи, хаотично разбросанные по разномастным участкам, сменились тесными рядами изб и щитовых домиков. Вычурные новострои встречались и здесь, но они придерживались единого порядка — из общей линии сильно не выбивались, башенками и каминными трубами высоко не поднимались. Тут еще кое-где лежал снег — под кустами, у заборов, за гаражами и сараями. На проводах и деревьях, на коньках крыш сидели птицы: грачи, галки и вороны. Мне казалось даже, что здесь по-деревенски пахнет навозом и весенней прелой землей, но это был, конечно же, обман чувств — мы все еще находились в городе, и даже не на самой его окраине.
«Мазда», моргнув поворотником, съехала к обочине. Встала у зеленого забора, практически прижавшись к нему боком, уткнувшись помятым, поломанным бампером в куст ирги, похожий на разваливающийся веник-голик. Я проехал чуть вперед, остановился за калиткой и не стал так сильно жаться к забору — вряд ли моя машина могла кому-то помешать.
Мы были настороже, выбираясь из автомобилей, но нападения, все же, не ждали. Ни один обращенный не встретился нам, когда мы катились по зловеще тихим улочкам. И в этом не было ничего удивительного. Каждый участок был отделен от соседних высоким (выше человеческого роста) забором. Люди здесь жили как звери в зоопарке — всяк в своей клетке, в своем вольере. Тот, кто был победней, строил загородку из горбыля. Кому хотелось красоты, копил деньги на профнастил или струганные доски. А хозяева особняков и коттеджей огораживались кирпичом и бетоном, словно замуровывали себя в своих не таких уж и великих владениях.
Глухие высокие заборы, калитки и ворота, запертые изнутри, — это первое, что отличает коттеджный поселок от настоящей деревни. И в этом плане дом Минтая из окружения не выделялся — через стальные листы забора не то что зомби, Джекки Чан бы не перебрался. Крашеная калитка с намертво приваренным почтовым ящиком была под стать изгороди — такая же ядовито-зеленая, тяжелая, высокая, двумя замками оборудованная, не считая могучей задвижки на внутренней стороне. Минтай долго гремел ключами: один из замков не поддавался. Мы топтались рядом, сопели, порывались как-нибудь помочь — нам всем не терпелось попасть в дом. Только Димка держался в стороне, присматривая за дорогой и соседними участками.
Он последним ушел с улицы. Уже тогда Димка чувствовал неладное — позже он признался нам в этом. Он только не мог понять, что именно его тревожит — потому и не стал беспокоить нас.
Глупо переживать из-за каких-то неясных предчувствий, когда мир людей обернулся миром чудовищ, — так решил Димка.
Нам потребовалось немалое пережить, чтобы понять ошибочность и порочность этого утверждения. В деле выживания мелочей не бывает. И то, что я теперь называю шопотом подсознания, а Димка называл нутряным чутьем, порой оказывается полезней и верней всех прочих чувств.
— Ты уверен, что в доме никого нет? — Димка ограничился этой фразой, чтобы успокоить свое «нутряное чутье».
— Уверен, — ответил Минтай. — Я живу один.
Такая аргументация показалась мне сомнительной, но я смолчал, решив про себя, что буду держаться настороже. Кажется, потихоньку я начинал привыкать к новой жизни.
Двухэтажный дом Минтая смотрелся неуместно ярко и празднично. Выкрашенный в желтое и коричневое, с красной трубой на рыжей псевдочерепичной крыше, с черным кованным флюгером, который, кажется, всегда показывал на юг, — такому домику самое место на рекламном плакате или заграничной открытке. И совсем не верилось, что в одной из комнат этого теремка то ли повесился, то ли застрелился кто-то из прежних хозяев.
— Сосед твой где живет? — спросил Димка, едва оказавшись на внутреннем дворе.
