Михаил Тверской полностью

«Со смертью Андрея Александровича (1304 год), — пишет английский исследователь средневековой Руси, — умерла целая эпоха. На землях Руси, раздираемых феодальными сварами, пришёл конец эры, по-видимому, крайней, свинцово-мрачной безнадёжности и бесцельности, когда правители как будто утратили всякие ориентиры. Это был конец эпохи хаоса разъединённости, раздробленности, слабосильных стремлений, военной неподготовленности и беспомощности. Слабость Руси XIII столетия была вызвана не столько внешними факторами или так называемым татарским игом, сколько преступным консерватизмом, органически присущим правившим княжеским родам, их нежеланием и неспособностью изменить устаревший, трещавший по всем швам порядок, вопиющей бездарностью большинства князей. К 1304 году великий князь на Руси имел меньше авторитета и меньше реальной власти в вопросах общенационального значения, нежели когда-либо прежде. Бывшая Киевская империя лежала в развалинах. Она была в прошлом, и значительно позднее наступит время, когда её станут оплакивать и вспоминать о ней с сожалением и какой-то ностальгией. Юго-Западная Русь была целиком обращена к Восточной Европе и к концу столетия почти не имела связей с Суздальской землёй. Нигде не обнаруживалось и намёка на процветавшую экономику. Исключение — Новгород. Единственно известные связи с внешним миром, помимо торговых отношений с Востоком, осуществлялись либо новгородскими и в меньшей степени смоленскими купцами с Западом, либо православной церковью с измученной и грозящей вот-вот рухнуть Византией, да и то очень редко и нерегулярно. Всякому, кто обладал бы в то время знанием общего положения дел, могло показаться, что у Руси (или скорее у Суздальской земли и Новгорода) есть только два возможных варианта будущего. Первый — быть физически подавленной Кипчакской ордой, впасть в политическое забвение (подобно Киеву и Чернигову после 1240 года) и в конце концов быть поглощённой растущей и агрессивной Литвой. Второй — возродиться под руководством твёрдого и решительного правителя или княжеского рода, который сумел бы использовать политику татар, а не просто уповал бы на ханов как своих военных союзников, подобно своим предкам, полагавшимся на половцев» (137, 208).

Уважая знания специалиста, заметим, однако, что в этой картине гораздо больше категоричности и пессимизма, нежели позволяют данные источников. Но общие контуры схвачены верно...

Завоевав Северо-Восточную Русь в 1237—1239 годах, Батый ещё два года продолжал свой поход в Европу. Затем его внимание переключилось на борьбу вокруг трона великого хана в Монголии. И только два или три года спустя он нашёл время для русских дел. В сбивчивой хронологии этих страшных лет всплывает горькое признание летописца: «И оттоле нача работати Руская земля татаром» (32, 114; 33, 92). Иначе говоря, с этих времён Русская земля попала в рабство к татарам. Трудно выразить точнее и короче суть того двухвекового страдания Руси, которое историки назовут татаро-монгольским игом.

Власть Орды над Русью отчеканилась в трёх уставах. Во-первых, Батый собрал одноразовую контрибуцию с покорённых земель, размер которой был примерно равен традиционной «десятине» — десятой части всего богатства. Во-вторых, в 1243 году он вызвал в свою ставку уцелевших во время нашествия русских князей и велел им платить ежегодную дань. В-третьих, он объявил, что сохраняет за Рюриковичами их право на родовое владение русскими землями. Это положение соответствовало представлению самих монголов о том, что верховная власть над миром принадлежит всему «золотому роду» потомков Чингисхана.

Наконец, в «русском улусе» сохранялся традиционный «лествичный» (от древнерусского «лествица» — лестница) порядок наследования великокняжеской власти — от брата к брату. В случае кончины великого князя Владимирского его титул, а вместе с ним права и обязанности, земли и доходные статьи переходили к следующему по старшинству родному брату умершего. В конце концов, владимирский венец получал младший из братьев. Когда братьев уже не оставалось, титул переходил к следующему поколению — старшему сыну старшего брата.

Эта на первый взгляд ясная и логичная схема родового владения Русью и властного преимущества старшего в роде таила в себе капкан безысходности. Она не позволяла сосредоточить власть и землю в руках одной княжеской семьи и, умножая этот потенциал, передавать его по наследству от отца к сыну и внуку. Некоторые историки считают её главным препятствием на пути объединения страны (137, 209).