Миксамёба наконец-то напилась. Теперь она хотела есть и охотилась за бактериями, живущими на подмокшей, гниющей древесине щепки. Когда миксамёба находила такую бактерию, или спору гриба, или любую другую посильную для неё крошку пищи, она вытягивалась, становясь похожей на человека, раскинувшего руки в приветствии, и обнимала кусочек пищи всем телом, приникала к нему плотной оболочкой, обволакивало, пускало в ход сложную химию жизни и делало кусочек частью себя, растворяло, становясь всё более оформленной и плотной. Миксамёба росла и готовилась. На своём пути между волокнами щепки она иногда встречала других амёб
Она охотилась за бактериями целые сутки, наслаждаясь моментами, когда находила их, наслаждаясь своим плавным движением, выбрасыванием ложноножек. Пока именно это было смыслом миксамёбовой жизни. Где-то в глубине души она твёрдо знала, что смыслы не вечны и приоритеты меняются, но сейчас хотела жить лишь скольжением и охотой, и на это было её святое право.
Так миксамёба дожила до утра. Она наелась. Ей смутно захотелось чего-то нового. Вспомнились те миксамёбы, что проползали мимо. В них не было смысла как в пище, но чувствовался иной волнующий смысл.
Отяжелевшая, густая, насытившаяся миксамёба остановилась и начала звать.
Валерик проснулся от поцелуя. Поцелуй был горячим и жарким. Его хотелось сбросить с себя, как ватное одеяло в июльскую ночь. Но он был Лерин, и Валерик замер и принял его, как приторное лекарство, чувствуя скорее необходимость, чем наслаждение.
Сердце колотилось, потому что он впервые понял, что Лерин – Лерин! – поцелуй может быть неприятен. И терпел, потому что знал: завтра он захочет этого, потому что хотел вчера... А значит, сегодня нужно было терпеть.
Валерик вряд ли умел целоваться. Он ответил Лере, как мог, но очень осторожно, ещё более боясь испортить всё неуклюжим движением, чем бездействием.
Потом заплакал малыш, и Лера ушла.
Валерик чувствовал себя спящей красавицей: с тех пор, как она начала его целовать, и до того, как ушла, он так и не открыл глаз. И он не знал, чего Лера хотела: просто выразить благодарность или чего-то большего.
Льва рядом не было, и спросить было не у кого.
Утром, когда Валерик встал, чтобы идти на работу, Лера уже была на кухне. Она только что сварила себе овсянку на воде и заправила её мюслями из сомнительного вида банки. Валерик не посмел отказаться, когда Лера предложила ему порцию, и потом, когда шёл к маршрутке, его слегка подташнивало от склизкой, полуостывшей каши и размокших приторных кусочков.
Лера вышла на крыльцо проводить его и поцеловала в щёку. Поцелуй вышел у неё не сестринским, а почти таким же откровенным, как ночной. Валерик шёл и чувствовал её руку на своём затылке и прикосновение её мягкой груди к своей, и, может быть, его подташнивало от волнения и возбуждения, а вовсе не от каши.
В маршрутке пришлось положить на колени портфель: ничего, кажется, не выдавало Валериковых чувств, но он всё равно боялся опозориться.
Он всё портил на работе в этот день, и Александр Николаевич в конце концов вышел из себя, что Валерик видел впервые в жизни.
Мыслями он был дома, барахтался в поцелуях, ел овсяную кашу на воде, спал под слишком тёплым одеялом...
А Леру встретил на крыльце. Она, казалось, высматривала его, сидя на перилах.
Её спина прислонилась к опоре крыльца, а согнутые в коленях ноги стояли на венчающей перила доске. На ногах были круглоносые балетки и, подойдя, Валерик увидел, как вольно сидят они на узкой ступне, и ещё увидел тонкие струны сухожилий, бегущих к пальцам. Нога была чуть загорелой, и кожа мерцала в мягких предзакатных лучах шёлковым блеском.
На Лере были надеты джинсовые, обрезанные по самые ягодицы, шорты и белая майка. Волосы, распущенные и тщательно расчёсанные, стелились по плечам и спине.
Валерику стало даже плохо при мысли, что она так выглядит ради него. Он готовился к поцелую и не знал, каким он будет на сей раз: сестринским или тем, ночным...
Но тут над лесом грянул Меркюри, и Валериков желудок, услышавший призыв к ужину, жалобно и громко заурчал.
Лера расхохоталась. Валерику стало понятно, что сейчас она его не поцелует.
Лера наклонилась вперёд и взлохматила рукой его жидкую чёлку, как всегда прилипшую ко лбу.
– А у нас есть готово! – сказала она, улыбаясь. – Мы тебя ждём есть!
И только тогда Валерик перевёл взгляд на малыша, который сидел тут же, на крыльце, пристёгнутый к коляске, и жевал резиновое кольцо, усеянное мелкими пупырышками.
– Слушай, – Лера подхватила одну из его сумок и потащила в кухню, несмотря на вялое Валериково сопротивление, – а ты меня не отпустишь, а? После ужина, м?
И она почти мурлыкнула. И когда разбирала сумку, жмурилась то ли от яркого света лампочки, то ли от удовольствия.
– Куда отпустить? – Валерик нервно потёр мигом вспотевшую под оправой очков переносицу.
Лера втолкнула в кухню коляску с ребёнком.
– Я Валерочку покормлю, а ты уложишь, да?
– Я уложу, да. Но куда ты?
– Я в лагерь. В ла-герь.
