Покачнувшись, Крис взял вилку и, нацелившись на окорок, всадил ее в самую середину.
— Вот Польша, — он взял нож и разрезал окорок пополам. — Эта часть — Германии, эта — России, и нет Польши. А ваши чертовы поэты будут писать скучные стихи о старых добрых временах, когда паны выбивали дух из крестьян, а крестьяне — из евреев. И какой-нибудь дурак-пианист будет играть для поляков в Чикаго только Шопена. И через сто лет все скажут: ”Да пусть наконец Польша воссоединится, нас уже тошнит от Шопена”. А через сто два года русские и немцы начнут все сначала.
Крис попытался продолжить свои рассуждения, но всякий раз, когда он хотел показать на часть Польши, отошедшую к России, у него соскальзывал локоть со стола. Рыдала скрипка. А когда у Фукье рыдает цыганская скрипка, люди тоже обливаются слезами.
— Крис, будь другом, — всхлипнул Андрей, — уведи мою сестру от этой паскуды Бронского.
— Не произноси имя дамы в кабаке, — понурил голову Крис. — Проклятые бабы!
— Проклятые бабы, — согласился Андрей, дружески хлопнув Криса по плечу, и выпил. — Гитлер блефует!
— Черта с два.
— Он боится нашего контрудара.
— Как моей задницы! — Крис стукнул кулаком по столу и сдвинул в сторону всю посуду. — Этот стол — Польша.
— Я думал, окорок — это Польша.
— Окорок — тоже Польша. Видишь стол, дурак? Смотри, какой он ровный, плоский. Красота — для танков. А у немцев они есть. Большие, маленькие, тяжелые, быстроходные. Испытаны в Испании. Если бы у вашего командования была хоть капля ума, вы отступили бы сейчас.
— Отступить! — в ужасе закричал улан.
— Да. Сдержать первый немецкий натиск у реки Варты, потом отступить за Вислу и там закрепиться.
— За Вислу?! Ты смеешь намекать на то, что мы отдадим Силезию и Варшаву?
— Смею. Они все равно их отберут. И Шопен не поможет. Если вам удастся продержаться за Вислой месяца три-четыре, англичанам и французам придется начать что-нибудь на западной границе.
— Великий стратег де Монти! Видали великого стратега?
— Просто немного здравого смысла плюс пинта водки.
Габриэла вошла в заведение Фукье и осмотрелась. Вон они оба, и Андрей, и Крис. Валяются на полу — индийская борьба. Оба хохотали.
— Какого черта ты тут валяешься? — спросила она Андрея.
— Я? Пытаюсь увести этого пьяного недотепу домой.
Габриэла внесла в комнату дымящийся кофе. Андрей смущенно опустил голову.
— Я — дрянь, — сказал он.
— Не болтай, вот, выпей кофе.
— Габи, — бросил он на нее виноватый взгляд, — пожалуйста, не ругай меня... пожалуйста...
Она сняла с него конфедератку, расстегнула мундир, стянула сапоги. У Андрея язык еще заплетался, но мысли уже прояснились. Кофе ему сразу помог. Он посмотрел на свою маленькую Габриэлу. До чего она прелестна...
— И зачем ты только мучаешься со мной, — проговорил он.
— Ну, как, пришел в себя? Мы можем поговорить? — спросила она.
— Да.
— Раньше, когда ты уезжал на недельку-другую в Краков или в Белосток, или на маневры, я жила той минутой, когда ты вернешься, взлетишь по лестнице и бросишься меня обнимать. Но теперь ты на действительной службе, тебя не было два месяца. Я чуть не умерла, Андрей! Мы в посольстве ведь знаем, как скверно обстоят дела. Андрей, пожалуйста... женись на мне.
Он вскочил на ноги.
— Может, ты возненавидишь меня, — продолжала она, — как Пауля, за измену своей вере, но ты для меня значишь больше, чем мое католичество, я поступлюсь им, я буду зажигать для тебя свечи по субботам и постараюсь делать все...
— Нет, Габи, нет. Да я и не потребовал бы от тебя ничего подобного, но...
— Что, Андрей?
— Я никогда тебе об этом не говорил, но если бы я мог на тебе жениться, большей чести для меня в жизни не было бы. Но... хоть я сто раз в день твержу себе, что такого случиться не может, Крис прав: Польшу захватят. И один Бог знает, что они сделают с нами. Тебе сейчас никак не нужен муж-еврей.
— Понимаю, — грустно сказала она, осознав смысл его слов.
— Пропади все пропадом.
У Андрея был такой удрученный вид, что она забыла о себе.
— Чем тебя так расстроил сегодня Бронский?
— Сволочь он, — Андрей, глубоко вздохнув, отвернулся к окну и уставился в темноту. — Он назвал меня лжесионистом, и он прав.
— Как ты можешь так говорить?!
— Прав, прав, он прав, — Андрей старался собраться с мыслями и смотрел на Габриэлу; она была далеко и не в фокусе. — Ты никогда не бывала на Ставках, где живут бедные евреи. А у меня перед глазами кучи мусора и в ушах — скрип тележек. Вонь и унижения заставили Бронского бежать оттуда. Разве можно его за это осуждать?
Габриэла с ужасом слушала его пьяные излияния. Сколько она знала Андрея, он ни разу ни словом не обмолвился о своем детстве.
— Как и все евреи, мы вынуждены были жить обособленно, и нас вечно громили те самые студенты, которыми сейчас руководит Пауль. Мой отец — ты видела его портрет?
— Да.
