— Я никогда в жизни не бегала за мужчинами, но и они от меня никогда не бегали. Я не скрываю, что вы мне нравитесь, и хотела бы точно знать, почему вам доставляет удовольствие обращаться со мной, как с уличной девкой.
— Я уже сказал вам, что не люблю бывать на балах, я там чужой.
— Вы же знаете, что стоит вам моргнуть — и приданое любой богатой невесты в Варшаве — ваше.
— А мне хорошо быть тем, кто я есть.
— Так кто же вы есть?
— Я еврей, и у меня нет ни малейшего желания добиваться положения, которого я не жажду. Я, конечно, отношусь к категории ”хороших” еврейских парней. Могу метать копье дальше любого поляка и брать самые высокие барьеры на скачках, так что в уланских полках даже существует полюбовное соглашение не упоминать публично о моем позорном происхождении.
— И только поэтому вы так со мной обращаетесь?
— Мадемуазель Рок, не знаю, насколько сильно в вас американское воспитание, но в Польше принято считать, что мы используем таких милых католических девушек, как вы, для обрядовых жертвоприношений.
Габриэла прошла с балкона в комнату, присела возле столика с лампой и глубоко вздохнула.
— Что ж, я сама напросилась на этот разговор, нечего теперь обижаться. По крайней мере, мое самолюбие удовлетворено. Я думала, я вам не нравлюсь.
— Напротив, вы мне очень нравитесь.
— Вы только напускаете на себя браваду, а на самом деле вы очень ранимый человек.
— Я занят серьезной деятельностью, армия у меня отнимает лишь половину времени.
— Какой деятельностью?
— Вам это не будет интересно.
— Как раз интересно.
— Я сионист.
— О сионизме я слышала. Выкупить Палестину или что-то в таком роде.
— Вот именно, что-то в таком роде. Я член исполнительного комитета организации, которая называется ”Бетар”.
— ”Бетар”? Какое странное название!
— Во времена римского владычества в Иудее, во времена восстания Бар-Кохбы[11]... В общем, вам это не интересно.
— Очень интересно. Что же бетарцы делают?
— Мы придерживаемся сионистских принципов, согласно которым нам следует возродить нашу древнюю родину в Палестине. Мы содержим сиротский дом, у нас есть ферма под Варшавой, где молодежь приучается работать на земле. Когда у нас накапливается достаточно денег, мы покупаем земли в Палестине и посылаем туда очередную группу молодежи основывать там колонии.
— А зачем вам все это нужно?
— Затем, мадемуазель Рок, — у Андрея уже лопалось терпение, — что польский народ не разрешает нам иметь землю и обрабатывать ее. — Он резко оборвал себя и, понизив голос, добавил:
— Хватит об этом. Вам на сионизм плевать, и я себя чувствую круглым идиотом.
— Я стараюсь разговаривать с вами по-дружески.
— Мадемуазель Рок, на территории Варшавы, между Иерусалимскими аллеями и Ставками живет более трехсот тысяч человек. Это целый мир, о котором вы ничего не знаете. Ваши знаменитые писатели называют его ”Черным континентом”. Это и есть мой мир.
Андрей медленно пошел к дверям.
— Но почему это значит, что мы не можем быть друзьями, лейтенант?
— Что вам от меня нужно? — Андрей вернулся и подошел к ней. — Я не заинтересован заводить флирт.
— Ну, знаете...
— Кончайте эту дурацкую игру. Я беден, но мне это не мешает, поскольку я счастлив своим делом. В ваших глазах я ничего не значу и значить не буду. Если даже между нами и есть что-то общее, мы все равно живем на разных планетах.
— Не понимаю, почему я разрешаю вам доводить меня до такого состояния, — голос Габриэлы дрожал. — Вы очень предубеждены. Стоит постараться отнестись к человеку по-дружески, как он тут же возомнит о себе невесть что.
— Я точно знаю, что у вас на уме, и сейчас покажу вам, насколько я предубежден. Если вы ко мне снова пристанете, я вас раздену и устрою вам такую любовь, какую умею делать только я, а в моем умении вы, надеюсь, не сомневаетесь?
Она была изящного сложения, но пощечину он получил увесистую.
— Попробуйте только пикнуть, и я наставлю вам синяков, — прогремел он, схватив ее на руки.
Габриэла пришла в такой ужас, что не могла понять, шутит он или говорит серьезно. Андрей ринулся в спальню.
— Поразмыслив, я решил, что вам нужно прибавить в весе. Вы для меня слишком тощая, не стоит и заводиться, — сказал он, бросая ее на кровать, и вышел.
— Бросил и вышел? — воскликнула Марта.
Габриэла кивнула, налила чай и стала нарезать яблочный пирог.
— А ты что?
— Ничего. Не могла прийти в себя, как ты догадываешься, — Габриэла вдруг вынула носовой платок, отвернулась и заплакала.
— Вот тебе и раз! Габриэла, я тебя никогда не видела плачущей!
— Сама не понимаю, что со мной творится в последнее время. С тех пор, как я его встретила, я стала просто истеричкой. Стоит кому-нибудь не так на меня посмотреть — я начинаю плакать. Нет! — закричала она. — Меня никто так не выводил из себя! Никогда! — она зарыдала. — Такой негодяй! Я его ненавижу!
— Да, да, конечно, ненавидишь, — Марта села рядом и обняла ее за плечи.
