Милая , 18 полностью

— Лучше тебя нет никого на свете.

Этот поцелуй был совсем не таким, как рань­ше, ибо в эту минуту они стали мужчиной и жен­щиной, которые желают друг друга и не знают преград. Ее глаза закрылись, щеки увлажнились, и, пока он неловко расстегивал на ней кофточку, она прижималась ртом к его плечу...

Стукнула дверь.

Они в ужасе уставились на Андрея. Он медлен­но и грозно шел на них.

— Ах ты, гаденыш, — зло процедил Андрей.

Вольф заслонил собой Рахель и она, заливаясь слезами, уткнулась ему в спину.

— Выйди, пожалуйста, из комнаты, — мягко ска­зал ей Вольф.

— Он убьет тебя! — вскричала Рахель.

Андрей остановился. Что? Вольф Брандель со­вратил мою племянницу? Полно, это уже не тот Вольф. Высокий, сильный, ишь как набычился, такой не сдвинется с места. А Рахель... Как же я до сих пор не замечал, что она уже женщина? Вольф Брандель... Надо же, я его знал, когда он под стол пешком ходил... такой симпатяга... Эх, Андрей, Андрей, да ведь перед тобой двое влюбленных!

— В следующий раз, — спокойно сказал он, — оставляйте свои нарукавные повязки в почтовом ящике, чтобы я знал, что вы здесь. И запирайте, ради Бога, двери.

Назавтра Вольф снова пришел к Андрею домой.

— К вашему сведению, — сказал он, — я с Ра­хель не путаюсь, я ее люблю и никогда еще ни к кому не испытывал таких чувств, как к ней. Думаю, и она меня любит.

— Я тебе верю, — кивнул Андрей и налил себе водки. — Ты это пьешь?

— На ферме приходилось, но мне не очень нра­вится. Я хочу вам сказать, как мы вам благодар­ны за то, что вы нам верите. В гетто нам неку­да деться.

— Я еле пришел в себя. Шутка ли, застать род­ную племянницу, которую считал еще девочкой, в объятиях, да еще в чьих! Мальчишки, как мне казалось. Обычно в жизни все идет своим чере­дом, а теперь дети взрослеют в один день, ни­чего не поделаешь. Но ты будь поосторожней, и Рахель пусть тоже поостережется.

— Пожалуй, я выпью водки, — покраснел до ушей Вольф, хлебнул из стакана и невольно сморщился. — Я хотел с вами еще кое о чем поговорить. На ферму я не вернусь.

— Вот как? А Толек мне говорил, что ты у не­го лучший работник. Уверен, он согласится, что­бы ты два раза в неделю привозил сюда молоко, и таким образом ты сможешь с ней видеться.

— Дело не только в этом.

— А в чем еще?

— Жизнь там легкая. Думаю, мне следует за­няться более серьезным делом.

— Не старайся быть чересчур благородным.

— При чем тут благородство? Если бы вы уеха­ли из Варшавы, вам было бы куда легче, а ведь вы не уезжаете!

— Послушай, Вольф, скажи спасибо, что твоему папе удалось отправить тебя на ферму.

— Вот это-то и плохо, что ко мне особое от­ношение как к сыну Александра Бранделя. Вчера, после того, как я проводил Рахель, у меня был разговор с родителями. Я им сказал, что не вернусь на ферму.

— А они что?

— Мама плакала, папа спорил. Вы же знаете, как он умеет доказывать. От него и от Толека Альтермана я столько наслушался о сионизме — на десять жизней хватит. Короче, может, оно и не видно, но я упрямый. Когда папа понял, что я туда не вернусь, он начал упрекать себя за то, что был плохим отцом, уделял мне мало вни­мания, а тут еще малыш заорал, и получился це­лый квартет. Потом мы сидели с папой в его ра­бочей комнате, что не часто бывает, и он по­нял, что я прав. Он велел мне спросить у вас, не найдется ли дела и для меня.

— Он сказал, о каком деле идет речь?

— Нет, но я знаю, чем вы занимаетесь, и хо­тел бы стать связным.

— А почему ты считаешь, что годишься для та­кого дела?

— Я не очень похож на еврея.

— Понимаешь, Вольф, у нас в связных обычно женщины.

— А что, я хуже их?

— Вот ты говоришь, что не похож на еврея, а я считаю, что похож. Ты знаешь, как немцы в этом разберутся, если поймают тебя? Отошлют в гестапо на Сухую и заглянут в штаны. Папа же сделал тебе обрезание в знак союза с Богом, по этому знаку Бог определяет, что ты — еврей. Беда в том, что и немцы это определяют так же.

Такая мысль Вольфу даже в голову не приходила.

Андрей внимательно посмотрел на него. Парню уже восемнадцать. Высокий, стройный, гибкий, как лоза; робкий только с виду. Учился велико­лепно. Есть идеалы. Теперь у многих их нет. Выбирает трудный путь — только бы делать пра­вое дело. Отличный солдат для любой армии.

— Пошли, пройдемся, парень.

Они спустились по Лешно, мимо католической церкви прозелитов, мимо огромного нового ком­бината по пошиву и починке немецкой военной формы, на вывеске которого значилось: ”Предприятие Франца Кенига”. Кениг был также совла­дельцем деревообрабатывающей фабрики в малом гетто и фабрики щеток. Доктор Кениг стал мил­лионером.

На перекрестке они дождались троллейбуса и сели в него. На крыше и по бокам желтели звез­ды Давида. Транспортные линии внутри гетто на­ходились в руках Могучей семерки.