— Чего это Гитлер вдруг забеспокоился из-за каких-то еврейских писаний? Чувство вины? Понял, что Германия проиграет войну, если не прорвется через Сталинград? Может, Гитлеру эти писания напоминают о других еврейских книгах, которые вот уже две тысячи лет будоражат человеческую совесть? А может, он боится двухтысячелетнего проклятия, которое евреи нашлют на будущие поколения немцев? Или он страшится Божьего гнева?
— Глупости, — отрезал Функ. Он собирался изложить нацистскую концепцию о международном еврействе, из-за козней которого разразилась война, но решил избавить Хорста от этого, точнее, избавить себя от необходимости выслушивать возражения Хорста.
— Значит, вы хотите сказать, что это странное желание завоевателей почти целого мира найти какие-то записи доказывает, что перо и впрямь сильнее меча?
— Ничего подобного. Каждый завоеватель оправдывал свои действия. В нашем случае уничтожение евреев — наша священная миссия, точно так же, как уничтожение других народов было священной миссией других империй.
— Тогда, может, это желание найти архивы больше похоже на то, как пес упорно старается зарыть кучу, которую наложил?
— Бросьте, Хорст. Вы говорите таким тоном, словно немецкий народ совершил какое-то преступление.
— А он его не совершил?
— Ну, конечно, нет. У нас полно предшественников. Даже древние иудеи уничтожали своих врагов, ссылаясь на повеления своего Бога. Монголы возводили пирамиды из черепов. У Наполеона было свое гестапо, у русских — свое. У нас всего лишь вариации на известную тему. Каждый человек хочет превзойти другого. Склонность управлять другими заложена в человеческом естестве. У каждого она выражается по-своему: поэт пишет, атлет тренирует мускулы и сердце. Когда желание управлять другими выражается на уровне целой нации, оно принимает форму завоеваний.
Хорста разозлила логика Функа.
— Согласен, — сказал он. — Желание управлять другими — неотъемлемая черта человеческой натуры. Разовьем эту мысль дальше. Женщина хочет изменить мужу. Разве она выходит на улицу голая и спит с любовником в витрине магазина? Нет. А почему? Измена ведь тот грех, которому мы все потакаем. Но женщина находит укромное место, обманывая мужа, и избегает скандала. Она играет по правилам. Понимаете, Альфред, даже грешить нужно по правилам, а тем более вести войну.
— По-вашему получается, — Функ поставил стакан, не допив, — что, когда наши самолеты сбрасывают бомбы на Лондон и, не попадая в цель, убивают женщин и детей, — это можно. А когда это делается преднамеренно — мы нарушаем правила. Разве это не лицемерие? Разве подводная лодка совершает больший грех, убивая людей на корабле без предупреждения, чем если по-джентльменски потопит этот корабль в бою? Ваше правило гласит: ”Убивайте, но только солдат”. Разве убийство вооруженного человека не то же, что убийство ребенка? Или оно — менее убийство? Тотальная война подразумевает тотальную смерть. Если для победы нужно превратить Польшу в резервацию нецивилизованных рабов, значит, это нужно сделать.
— Тогда почему бы не применить к ее армии отравляющие газы?
— Решение не применять их связано не с состраданием, а с практическими соображениями. Мы, не задумываясь, применили бы их, если бы знали, что противник не сделает то же самое. Жестокость не градуируется. Все завоеватели оправдывали свои цели политическими соображениями. В нашем случае нацисты обеспечивают нам всякого рода зацепки. Ни одна страна не начинает войну, не веря в ее справедливость, а мы сделали следующий шаг: осуществляем то, о чем другие только рассуждают. В концентрационных лагерях мы доводим нашего политического врага до такого физического состояния, когда он становится уже недочеловеком. Немец по сравнению с ним — сверхчеловек.
— Скажите, Альфред, а вас лично это никогда не беспокоило?
— Нет. В 1930 году я решил: либо я присоединюсь к нацистам, либо иду ко дну. И мое личное мнение по еврейскому вопросу утратило всякое значение. Хорст, вы уже видели, как отравляют газом?
— Нет.
— Как-нибудь устрою это зрелище специально для вас.
— Благодарю за любезность.
— Когда я впервые это увидел, меня просто заворожило. Ночью я отлично спал. Меня только немножко раздражало, что некоторые еврейки с детьми, идя в газовую камеру, смотрели на меня с какой-то странной насмешливой улыбкой, вроде улыбки Моны Лизы.
Хорст уже жалел, что вообще заговорил на эту тему.
— Хайль Гитлер! — сказал он, опрокидывая тройную порцию виски.
* * *
Штурмбанфюрер Зигхольд Штутце был в ярости. Только что от него ушел начальник гестапо Зауэр, отдав приказ обложить со всех сторон дом 18 по улице Милой и не снимать осады до тех пор, пока не будет обнаружен подземный бункер и не найден Александр Брандель.
Точно как этот вонючий пруссак Альфред Функ — тот тоже всегда сваливает на него грязную работу. А где обещанное повышение? Он давно уже более чем заслужил звание штандартенфюрера. А все дело в заговоре немцев против австрийцев.
Всю зиму евреи в гетто вооружались. Не говоря уже о том, на что эти бешеные евреи вообще способны. Его бросило в жар.
