Да здравствует советский народ — вечный строитель коммунизма!
Копров: «Когда Советская власть даст свободу малым народам?»
Я поэтому и стал поэтом, что глядел на закат, куда бежала река.
Чем
Граф Монте-Карло.
В колхозе «Россия» есть два ишака. Машин — через четыре двора машина. Мотоциклам — тем вообще нет счета.
Постовой ГАИ остановил ишака и спрашивает у его «водителя»-старика:
— Где твои права?
Старик поднял ишаку хвост и говорит:
— Вот тут, загляни в бардачок.
Степь — единственное место, где можно понять, что ты живешь на планете. Степь и море.
По площади перед клубом идет инвалид и покуривает. Без костылей, на протезе, пристегнутом к бедру, но идет, постукивает железным концом протеза по асфальту, и этот негромкий ритмичный стук страшнее самых жутких киновзрывов наших боевиков.
Светит неяркое осеннее солнце. Дети в пионерской форме ожидают делегатов краевой конференции учителей. В их руках цветы. Лихо развернувшись на пыльной площади, промчались подростки на новых «ижах».
Я хочу от имени товарищей — и было бы неправильно — сказать спасибо за идеологическое обеспечение наших возросших возможностей.
Село Покойницкое. Все вымирали. Уходили волостями.
Картотека умных людей.
— Забудьте и никогда не говорите, что вы были травопольщиками.
— Не говорить могу. Но забыть не могу.
Я закричал, как меченый атом.
Когда Боб Мамонт узнал, что здесь были немцы, он спросил — почему?
Жена миллионера Вильяма Хелса спрашивала — правда ли, что в СССР люди могут молиться? Сколько гангстерских банд в Москве? Может ли школьник выбрать вуз или он должен выбирать профессии по указанию государства? Я сказал — извините, но это странный вопрос.
Миллионеры накупили балкарских свитеров и стали столь похожи на наших туристов, что их начали на танцах приглашать танцевать.
На текущую воду можно смотреть так же бесконечно долго, как на огонь.
Боб: «Я никогда так не отдыхал. Мне 51 год, и у нас с женой не было никогда такого счастливого отдыха. Все 8 дней. Была разная погода. Шел снег. Мы попали в бурю. Но было символично, что именно в последний день засияло солнце. Я позволю себе провести аналогию с советско-американскими отношениями. У нас две страны, два правительства, две армии, два народа. Но солнце у нас одно».
Эдд: «Я ничего не знал о вашей стране. Только газеты и ТУ. Там одно и то же».
Американцам в кинозале Чегета вручили почетные грамоты: «За лучшие достижения во всесоюзном социалистическом соревновании». Других не нашлось. Американцы сидели очень напряженно и взволнованно. Впервые миллионера я видел на партсобрании под лозунгами «Народ и партия едины», «Все на выборы». Все очень торжественно выступали, выходили получать грамоты.
Джуди называла будильник «разбудильником».
Мне нужен стол, нижний свет, машинка, маг — только для того, чтобы убедиться, что ты абсолютно пуст. В другой обстановке есть оправдание — нет нужных предметов.
1 апреля решили разыграть одного человека в отделе. Вывесили объявление: «С 1 апреля: запись на автомобили „Жигули“ производится у т. Иванова с 14 до 16 часов». Первой у него записалась жена замдиректора. Раз пришла на запись жена замдиректора, то Иванов решил, что дело официальное. Составил список, график, очередь. Устроители шутки мерзко хихикали. Но Иванов, составив список, пошел с ним в местком и там пробил.
Анекдот заключается в том, что они — шутники — не записались, а список поимел место, и все получили машины.
Я люблю тех, кто любит меня. Я люблю, когда мне идут навстречу и улыбаются. Я люблю делать неординарные вещи — играть ночью на гитаре, бросаться в авантюры, потому что Богом завещано человеку быть вдвоем с кем-то из родных. Тем и прекрасна Анук Эме в «Мужчине и женщине», что она ему моет голову, а он, жмурясь от пены, играет на гитаре. Я — за эту жизнь, я ее хочу, жажду вожделенно. Боже мой, мой Бог! Неужели это когда-нибудь сбудется — со мной, старым, лысым, вонючим и бездарным? Когда-нибудь это сбудется — счастье в детях, в ветвях, в небе, в луже на голубом утреннем асфальте и в том, что ты не одинок на земле, в женщине, которой одно имя — восторг, от которой, как справедливо писали поэты сталинской эпохи, «не отвести глаз» (как будто глаза нужно куда-то везти на каком-то транспорте)? «Ветер, ветви, весенняя сырость…» Как это пережить? Как жить без этого? Как жить с этим, ежесекундно дрожа от мысли, что это может пропасть, быть украденным каким-то проходящим поездом, который на нашей станции стоит-то всего одну минуту? Что из миллиона вариаций существует только одна — неповторимая, а страх и щемящее счастье дополняют друг друга?
