Я потянулась к третьему маффину и бросила взгляд на Винни. К моему удивлению, он сидел, подавшись вперед, и смотрел на меня округлившимися глазами. Я положила в рот еще несколько крошек, начиная нервничать. Репортер не сводил глаз с моей руки, которой я прикрывала рот, пока жевала.
Винни нахмурился, все еще глядя на мой рот.
– А что ваш отец? У вас его не было, верно? Журналисты, освещавшие процесс, писали, что он умер, когда вы были совсем маленькой.
Впервые за очень долгое время (не помню, когда в последний раз такое было) я убрала руку от лица, прежде чем заговорить. Я перестала прятать зубы от Винни. Тот придвинулся ближе и поморщился, однако на его лице появился интерес. Все внимание журналиста теперь было приковано ко мне.
– Он умер еще до моего рождения, – сказала я.
– От чего?
– От рака, – соврала я.
На минуту меня охватило чувство вины, но сказать правду было слишком стыдно. Удивительно, как быстро эта ложь сорвалась у меня с языка и как легко Винни в нее поверил. Раньше я удивлялась тому, как мама умудрялась столько лет врать и не путаться. Но оказалось, что лгать намного проще, чем говорить правду.
Винни склонил голову, как будто в молитве за моего умершего отца. «Не верь кресту у него на шее, – прошептал мамин голос. – Этот хорек ни разу в жизни не молился». Винни снова поднял голову и открыл диктофон на телефоне.
– Не против, если я включу запись?
Я кивнула, и он нажал на кнопку. Я улыбнулась во весь рот. Винни слегка вздрогнул, но даже не попытался спрятать свой заинтересованный взгляд. У меня на щеках выступил румянец стыда, но это ничего. Зато я все-таки получу деньги, которые смогу потратить на зубы.
– А родственники с его стороны? – спросил Винни. – Вы с ними не знакомы?
Я покачала головой.
– Итак, ваша мама говорит всем, что вы больны, и ни вы, ни доктора – никто не ставит ее слова под сомнение. Вы все время ходите по врачам. А что дома? Как проходила ваша жизнь?
Я вгрызлась в третий маффин, выставляя напоказ зубы.
– Она забрала меня из школы в первом классе после того, как меня обидел один мальчишка. Сказала, что на домашнем обучении мне будет проще. До шестнадцати лет я почти все время проводила только с ней.
– Как она это объясняла?
– Говорила, что здоровье не позволяет мне общаться с другими детьми. Слабый иммунитет не сможет защитить меня от чужих микробов. Она все время пугала меня этим хромосомным дефектом. Я слишком боялась своей болезни, чтобы спорить с матерью. Поэтому просто сидела в своем инвалидном кресле, как образцовый пациент, пока она брила мне голову.
– Но не все же время вы сидели дома? – спросил Винни.
– Мы выходили из дома на прием к врачу, по делам и в гости к соседям, – ответила я. – До маминого ареста все вокруг считали ее святой. Она участвовала во всех благотворительных сборах продуктов, в субботниках у дороги и в лотереях. И все это при том, что дома у нее больная дочь. «Эта Пэтти просто невероятная», – говорили все. А ей именно этого и хотелось – чтобы они ее хвалили.
Винни задумался:
– Вы сказали, что почти ни с кем не общались до шестнадцати лет. Что тогда изменилось?
Я улыбнулась:
– Мы провели интернет.
Рассказывая Винни о том, как мне удалось остановить маму, я почему-то решила не упоминать Фила. Однажды в нашем чате я написала, что брокколи, индейка и картошка напоминают мне кленовый сироп, смешанный со сладкой ватой. Фил был первым, кто сказал мне, что ни у одного из этих продуктов не может быть приторного вкуса. Я описала странную горечь, которая оставалась в горле и на языке после маминой еды. Эта горечь жгла меня изнутри, чтобы я ни делала. Приторно-горький вкус ничем было не перебить: ни полосканием, ни жвачкой, ни водой, ни другими продуктами.
«Странно, что тебя никогда не тошнит от еды в больницах. Только от маминой», – заметил тогда Фил.
Этот момент сохранился в моей памяти в мельчайших деталях, словно сцена, застывшая в снежном шаре. Мне было шестнадцать. Я сидела за столом в маминой спальне, где она решила поставить компьютер. Дело было глубоко ночью. Только тогда я осмеливалась зайти в чат пообщаться с Филом. Мама спала на кровати в двух шагах от меня и громко храпела.
Я уставилась на экран компьютера. Пальцы застыли над клавиатурой.
«Мне пора ложиться, – написала я Филу. – Спасибо, что выслушал».
Я вышла из чата и остаток ночи провела, переходя по ссылкам и по крупицам собирая информацию. Солнце уже поднималось, когда я нашла ее – фотографию маленькой коричневой бутылочки с белой крышкой и синими буквами. Однажды я видела такую, когда раскладывала вещи по местам после стирки.
Задержав дыхание, я крохотными шажками подкралась к маминому комоду и осторожно, сантиметр за сантиметром, выдвинула ящик с носками. В глубине его лежала та самая коричневая бутылочка. На ней синими буквами было написано: «Сироп ипекакуаны».
