– Извини, – шепчет она, выходя в гостиную. На ней брюки цвета хаки и темно-синяя рубашка с маленьким логотипом «Мира гаджетов», вышитым на груди. На плече у нее рюкзак со всем необходимым для сцеживания молока. Она ставит на пол детскую переноску, в которой лежит закутанный Адам. – Я что-то психанула.
– К материнству привыкать непросто, – говорю я с вымученной искренностью.
Роуз Голд не отвечает.
– Я рядом, милая, и готова помочь.
Я окидываю ее внимательным взглядом, ища подсказку. Даже сейчас, когда на ней рубашка с длинными рукавами и брюки, заметно, что она похудела. А тогда во дворе, завернутая в одно полотенце, моя дочь выглядела совсем осунувшейся. Я вспоминаю ее еженедельные визиты в тюрьму на протяжении последнего года. Она выглядела нормально, а потом, когда начал расти живот, еще больше располнела. Разумеется, некоторые матери после родов быстро теряют вес, набранный во время беременности, но я не ожидала, что Роуз Голд вернется к своей
Подростком моя дочь была похожа на сутулый скелет с острыми коленками и локтями. Она перестала расти, достигнув полутора метров. Роуз Голд всегда мучительно стеснялась собственного тела. Тогда я пыталась убедить ее, что худоба – это модно. Я говорила, что миллионы девчонок готовы умереть за такое тело, как у нее, но она продолжала стыдиться себя. Ко всему прочему, грудь у нее была плоской, как доска. Роуз Голд застряла в теле ребенка.
Это все было до того, как у нее прошли аллергии на еду. До того, как удалили пищевой зонд. Раньше у ее худобы была причина – болезнь. Теперь моя дочь здорова. По крайней мере, так она мне сказала.
Звенит дверной звонок. Я тут же встаю, но Роуз Голд обгоняет меня и слегка приоткрывает дверь. По дому разносится наполненный теплотой голос Мэри Стоун.
– Как дела, милая? Хоть немного удается поспать? – Я скучаю по беспокойству и искренней заботе, которую, я уверена, сейчас выражает лицо Мэри. Раньше вся эта доброта была для меня. Когда у меня выдавались особенно тяжелые дни с Роуз Голд, Мэри приносила мне тарелку кексов или графин холодного чая. Мы садились и разговаривали часами.
– Я в порядке, – бормочет Роуз Голд.
Я поднимаю переноску и выхожу к двери.
– Малыш Адам у нас бойкий, – говорю я, открывая дверь шире.
Мэри Стоун ни капли не изменилась за пять лет: стрижка умной мамочки, скучное, но вызывающее доверие лицо, слишком много розового в одежде. Благослови ее Господь.
Глаза Мэри чуть не вылезают из орбит, а рот широко раскрывается при виде меня. Иногда она просто ходячее клише.
– Здравствуй, Мэри, – ласково говорю я. – Как же давно мы не виделись.
Я тянусь к ней, чтобы обнять, но Мэри отшатывается.
Она поворачивается к Роуз Голд и, теребя брошку в виде бабочки из страз, приколотую к блузе, спрашивает:
– Чья это была идея?
Моя дочь не смотрит ей в глаза.
– Моя. Маме было некуда идти.
Мэри прищуривается:
– Я знаю, куда ей пойти.
Несомненно, это самое агрессивное заявление из всех, что я когда-либо слышала от смиренной овечки Мэри Стоун. Видимо, не всегда любовь в разлуке крепнет.
– Я так скучала по тебе, Мэри, – принимаюсь лепетать я. – Все время о тебе вспоминала.
Мэри хватается за дверной косяк. Ее лицо багровеет, а костяшки пальцев белеют. Интересно, как сильно нужно хлопнуть дверью, чтобы оттяпать кому-нибудь палец? Мэри выхватывает у меня переноску и заглядывает внутрь, как будто боится, что я заглотила Адама целиком на завтрак. Пора купить себе черную остроконечную шляпу.
Мэри поворачивается к Роуз Голд:
– Может, зайдешь ко мне после работы? Обсудим новости…
Роуз Голд пожимает плечами, втянув голову и глядя в пол. При виде этой смиренной версии моей дочери я почти начинаю скучать по маньячке, которая орала на меня на заднем дворе полчаса назад.
– Я бы с удовольствием присоединилась, – встреваю я. – Нам тоже нужно столько всего обсудить!
– Я не желаю видеть тебя в своем доме, – отвечает Мэри. – Больше никогда.
Она сжимает переноску и спешит по подъездной дорожке к своей машине. Похоже, можно с уверенностью сказать, что меня в этом районе больше не любят.
Я шагаю за порог прямо в туманное и облачное утро. Мэри пристегивает переноску Адама к заднему сиденью. Мой взгляд привлекает движение на другой стороне улицы. В темном окне заброшенного дома стоят, уставившись на меня, три тени. Они не исчезли, даже когда увидели, что я их заметила. Один из трех силуэтов скрещивает руки на груди. В ответ я делаю то же самое, хотя волоски у меня на руках встают дыбом. Я бросаю взгляд на подъездную дорожку. Мэри уже уехала. Снова взглянув на заброшенный дом, я вижу, что фигуры тоже успели исчезнуть. Помотав головой, я возвращаюсь в дом и запираю за собой дверь.
Дочь смотрит на меня выжидающе.
– Репортеры умудрились ввести в заблуждение целый город. – Я пожимаю плечами.
– Люди могли бы и простить тебя, если бы ты перестала делать вид, что все в порядке, – замечает Роуз Голд.
