— Я… Я… Зачем ты так говоришь? Зачем пугаешь? И… Я же помогла тебе! Ты… Ты ничего не расскажешь?
— Помогла, ха! — хмыкнула Милли. — Ты пришла меня шантажировать водой. Это не бескорыстная помощь. Но стой! — позвала девушка, заметя, что незнакомка собралась уходить. — Про Дженни я расскажу тебе всё, что ты хочешь. Мне дорога память об этой девочке. Думаю, ей было бы приятно узнать, что кто-то среди её земляков ей интересуется. Дженни всё сетовала, что у неё здесь, среди вас, нет друзей. Выходит, есть? Ты знала Дженни?
— Да, да! Я знала Дженни! — заявила женщина с жаром, припав к тюремной решётке. — Расскажи!
— Тогда слушай. Я правда, не совсем хорошо знала эту девочку. Но всё, что могу — поведаю.
И Милли принялась рассказывать. У девушки на секунду промелькнула мысль, что незнакомка — подставное лицо. Что это всё интриги вдовы. Но подумав, Милли этот вариант отбросила. Миссис Таун знала о Дженни куда больше, чем сама Миланья. Да и вопрос с несчастной шпионкой давно закрыт. Для вдовы там не осталось ничего интересного. А значит женщина в капюшоне, стоящая около окна, пришла не по указке владыки. Хотя это конечно странно. Все местные глаза боятся поднять без разрешения хозяйки. А тут незнакомка без спросу разговаривает с заключённой. Ещё и воды дала… Такой риск… Странно… Не иначе, как ей правда дорога бедная Дженни.
И Милли рассказала всё, что знала. Женщина в капюшоне то и дело задавала уточняющие вопросы. Иногда с жаром перебивала. Ей хотелось знать, как выглядела Дженни, как вела себя, что ела, как ходила, что носила. Казалось, незнакомку волнует буквально всё, каждая деталь. Любая мелочь имела значение. И Милли отвечала. Ей не жалко.
— Самое противное, — рассказывала Милли, — что я поняла, какие у ребёнка проблемы, как ей мозг ваша владыка задурила, только когда уже было слишком поздно. Глупышка приняла яд, и сделать уже ничего было нельзя. — Милли сглотнула. К горлу подступали слезы, но плакать не стоит. Слишком много сил забирают рыдания. — Ах, если бы раньше понять, какая каша варилась в голове у девочки! Если бы я только поняла вовремя, что у Дженни промыт мозг самым наглым образом. Как знать, возможно, она не лежала бы сейчас на фамильном кладбище Крафтов.
— Вы похоронили её на семейном кладбище? — женщина тяжело дышала. Она обхватила руками прутья решётки и лицом прижалась к металлу. Казалось, она очень взволнована. Пребывала в сильном возбуждении.
— Да. К сожалению, это всё, что мы могли. Помочь, по идиотскому стечению обстоятельств, не получилось. Эта дурочка покончила с собой, поддавшись пропаганде владыки. И мы решили, что пусть хоть спит в достойном месте. Она всегда хотела быть среди аристократов. Так пусть хоть после смерти… О! Ты плачешь? — Милли услышала всхлипы, доносившиеся сверху.
— Это ничего, — женщина и вправду рыдала, — пожалуйста, продолжай. Расскажи ещё что-нибудь.
И Милли рассказывала. Ещё и ещё. Отвечала на любой вопрос, который интересовал незнакомку.
— Неужели это всё правда? — спросила женщина дрожащим голосом. — Неужели вы действительно так хорошо обращались с Дженни?
— Ну… Во-первых, я с огромной долей вероятности скоро умру. А люди в таких ситуациях врать не склонны. Смысла уже в этом нет никакого. А во-вторых… Не так уж и хорошо мы с ней обращались, если честно. Она была любовницей Крафта и жила в соответствии со своим статусом. Получала не меньше положенного, но и не больше, к сожалению. Повторюсь. Я не смогла вовремя разглядеть, что у ребёнка проблемы. Но почему ты так интересуешься Дженни? Ты её знала? Дружить вы не могли: рабам это запрещено здесь, я знаю. Кто тогда ты? Может, её бывший наставник в этом сектантском концлагере?
Но ответа Миланья не получила. Незнакомка исчезла. Пропала также внезапно, как и появилась.
Следующей ночью Милли находилась на том же месте, почти в том же положении. Девушка опять сидела на полу под окном. Этот день прошёл особенно тяжело. Вдова сегодня пребывала в ударе. Вызывала к себе пленницу целых четыре раза. Видать, у мадам нервы сдают. Крафт всё не попадается в ловушку, вот дама и бесчинствует. Видать, Милли осталось недолго. Ведь как только мадам полностью разочаруется в Крафте, заложницу сразу убьют. Эта мысль не вызвала у Миланьи каких-либо эмоций. Ни страха, ни гнева, ни радости, что мучения прекратятся — ничего. Мозг тупо не работал.
— Эй! — снова голос сверху, — Эй! Ты здесь?
— Нет, — Милли не сдвинулась с места, так и осталась сидеть у стены, — я сейчас на приёме у короля Корсики. Естественно я здесь. Где мне ещё быть?
— Тогда вот, держи.
Женщина стала что-то просовывать в окно через решётку. Миланья нехотя поднялась.
— Что это? — спросила Милли.
— Еда, — ответила незнакомка, — и вода. Тебе, наверное, здесь плохо.
Милли взяла передаваемый свёрток. Внутри лежало несколько кусков хлеба, некоторые уже зачерствели.
— Ты что, собирала хлеб несколько дней? — спросила Милли, перебирая ломтики разной свежести.
