– В Институте еврейских исследований проводят похвальную работу. Они были очень добры ко мне, когда связались со мной, но я сказала им, что они совершают ошибку.
– В каком смысле? – спросила Лаура, наморщив лоб.
– В своем списке они включили меня в число выживших в Холокосте, но это неправильно. В Освенциме я тоже умерла, как и все, кого я знала и любила. Вернувшись из лагеря, я уже не была Эстер, а только ее тенью, пустой оболочкой. Мою жизнь с тех пор уже нельзя назвать жизнью, она была лишь пустой чередой безрадостных и бессмысленных дней.
– Синьора Лиментани, у меня… у меня нет слов, – пробормотала Лаура с комком в горле.
– Нет слов для того, чтобы выразить весь тот ужас, через который мы прошли, – со вздохом ответила пожилая женщина. – Но вы ведь здесь не для этого… Скажите, что именно вы хотели бы узнать от меня?
Лаура кивнула, пытаясь совладать со своими эмоциями.
– Брат и сестра Фелнеры. Вы были ровесником Амоса и знали его, верно?
На мгновение губы Эстер Лиментани сжались в гримасу, как будто она почувствовала небольшой укол боли.
– Да. Мы учились вместе в одном классе последние несколько лет, до… до того, как нас забрали. И это правда, нас погрузили в один поезд. Но, простите, я не знаю, что стало потом с ним и его сестрой.
Лаура изо всех сил старалась скрыть свое разочарование за улыбкой.
– Однако я надеюсь, что ваши воспоминания могут дать мне какую-то полезную подсказку, какой-то след, который поможет мне пролить свет на их судьбу…
– Так вы все еще хотите услышать историю моей депортации? Я говорила вам, что никому об этом не рассказывала, даже господам из ИСЕИ, которые были так заинтересованы в моих показаниях… Воспоминания причиняют мне огромную боль.
Старушка закрыла глаза и несколько мгновений оставалась совершенно неподвижной. Когда она снова открыла их, решение уже было принято.
– Ну что ж, хорошо. Ради Амоса…
Эстер Лиментани отставила свою чашку и начала рассказывать.
