Всю дорогу я только и думала о том, как теперь будет жить Иризи. Шанти правда заберёт её с собой в Фарияз? А как же я? А кто же будет оберегать меня от всех невзгод до конца дней? Кто будет привносить в мою жизнь радость и отводить грусть? Знаю, у сарпальских мужчин двоежёнство не считается зазорным, но меня-то оно счастливой не сделает.
Спросить обо всём этом напрямую отчего-то было страшно, даже когда вечерами украдкой Шанти брал меня за руку, прикладывая свой потемневший как синяк отпечаток на руке к моему.
Нерушимые узы богов – так называла наши знаки Иризи. Отчего-то она в этом не сомневалась. И даже не сожалела. Пожалуй, потому что никогда и не влюблялась в Шанти. Это он хотел видеть в ней наречённую из своего предсказания, но вдруг понял, что не об Иризи речь…
– Эмеран, – как-то спросил он меня на закате, – если бы ты узнала обо мне страшную тайну, ты бы прогнала меня прочь от себя?
О боги, что за странные вопросы, да ещё с такой обречённостью в голосе?
– Тоже мне, нашёл страшную тайну, – попыталась я взбодрить Шанти. – Я не слепая, давно заметила и одинаковые родинки у вас с Гро, и то, как ты вселяешься в его тело, когда беспомощен. Не все оборотни злые, как жена визиря, я это давно поняла.
– Поняла? И даже ни разу не спросила меня об этом? Почему?
Потому что если любишь человека, то принимаешь его таким, какой он есть, со всеми странностями и недостатками. Для меня это уже давно стало очевидной истиной. Но вслух я сказала:
– В Жатжае ты сам просил меня не расспрашивать тебя о том, что я не в силах понять. Вот я и не спрашивала. Зато Иризи помогла отличить злого оборотня от доброго.
– Правда? – улыбнулся он. – И в чём разница?
– Злой вселяется в дикого зверя и напитывает свою душу дикостью и злобой. А добрый вселяется в зверя, что по своей природе призван любить людей, и его душа ещё больше наполняется любовью к людям. Я всё верно поняла?
Ответом мне был тёплый взгляд и улыбка, которая так много обещала… Если бы мы были наедине, Шанти бы точно меня поцеловал, это отчётливо читалось в его глазах. Да я бы сама впилась в него губами, но приличия не позволяют. Пока Леон рядом, я не посмею на его глазах упиваться страстью к другому мужчине. Это неправильно и оскорбительно. Нужно просто немного потерпеть, пока мы не прибудем в Бехис и не найдём контрабандистское судно, чтобы плыть на север.
Я уже всё продумала. Когда корабль будет проплывать мимо Фарияза, мы с Шанти и Иризи высадимся на берег, а Леон поплывёт домой. Для Иризи в Старом Сарпале мы с Шанти найдём дом в ткацком квартале, поможем прикупить станок и шерсть, а дальше она сможет начать жизнь, о которой мечтала – зарабатывать собственным трудом и ни от кого не зависеть.
Ну а потом я снова встречусь с дядюшкой Биджу, Шанти познакомит меня с другими своими родственниками. Я увижу малышку Санджану, наверняка выздоровевшую и весёлую. Наверняка Шанти представит меня своей матери. Может, мы даже поселимся в городе неподалёку от неё, или на окраине деревни, подальше от любопытных глаз. Не знаю, сколько я продержусь пусть и в объятиях любимого, но в дали от цивилизации. В любом случае я попытаюсь уговорить Шанти перебраться в Тромделагскую империю. А что, его сестра уже живёт там, чем он хуже? Империя принимает мигрантов, сам Шанти прекрасно знает язык, не боится любой работы – он освоится на исторической родине. Может, даже сумеет встретиться с отцом… Ну а я тоже попытаюсь прижиться у восточных соседей. Думаю, отрыть фотоателье во Флесмере не составит труда. Сложнее будет помочь Шанти адаптироваться к северному образу жизни. Да, кое-что он усвоил в детстве, но вот взрослому человеку будет трудно побороть свои привычки и изменить взгляды на жизнь. Но я буду всеми силами стараться помочь ему в этом. Ах да, ещё ведь остались храмы Азмигиль, которые Шанти так и не посетил… Но ведь и из тромских портов можно добраться до любой точки на побережье Сарпаля, а оттуда начать путешествие к очередному храму. Я бы, и сама была не прочь составить Шанти компанию и снять материал для следующего альбома...
Кажется, я уже всё распланировала на годы вперёд, но жизнь очень быстро внесла свои коррективы. Как только мы выбрались из пустыни и попали в утопающий зеленью Бильбардан, первым делом мы оказались в странной деревне, где не встретили на улицах ни одного мужчину. Кругом сновали женщины, дети, старухи. А вот мужчин не было.
– Так все в Бехисе на заработках, – сказала мне на рынке торговка фруктами. – Приезжают, конечно, иногда с семьями повидаться, но нечасто. Да мы и сами тут со всем научились управляться. Зато на один рот меньше кормить каждый день, – хохотнула она, подытожив.
– Никаких мужчин? – словно не веря, переспросила Иризи.
– Ну есть тут два древних деда. Уже еле ходят, костьми скрипят. Какие из них работники? Вот и сидят по домам. А тебе что?
– А дом? Есть тут какой-нибудь пустой дом?
– Ну есть. Померла в том году ткачиха. Так она вдовой была бездетной, дом тот теперь ничейный. А тебе зачем?
И тут Иризи с навернувшимися слезами счастья пролепетала: