— Белье возьми! — «Спящая» кинула мне стопку белья. Значит, я так крепко спала, что даже не слышала, как принесли белье и ужин.
«Вот что значит чистая совесть! — про себя усмехнулась я. — Даже страх перебила!»
Но когда я легла на сырые и ветхие простыни, нестерпимо воняющие все тем же хозяйственным мылом, сон мой испарился, как будто и не было его.
Кажется, у меня поднялась температура. Меня крутило, ломало и колотило в ознобе.
Одеяло и вправду оказалось тонким и хлипким, а в камере было довольно прохладно. Женщины спали. Кто-то из них сильно храпел, а кто-то тоненько вскрикивал, словно видел какой-то ужасный и страшный сон.
Но явь была куда страшнее любого, самого дикого сна.
Я оказалась в тюрьме… Почти в тюрьме. КПЗ или СИЗО? Впрочем, какая разница… Это тоже тюрьма.
И в хорошее я, как всегда, не верила. Хорошее со мной почти никогда не случалось.
Я словно притягивала к себе все несчастья, все беды, все горести мира.
Я приносила всем неудачи. Я — человек-беда, неудачница, юзер.
Меня все предавали, и никто не любил.
И еще я думала о
Нашу… почти дружбу. Или привычку. Наше ощущение, что наконец у нас есть кто-то близкий.
И это примиряло нас с жизнью. Она стала моей семьей — вот чудеса!
Я думала о том, что последние дни ее жизни были… терпимы, что ли? Почти терпимы — мы с ней почти победили — болезнь, страх, боль. И себя… Мы с ней… раскаялись. У нас появилась надежда. У нас появились планы — одни на двоих.
И вот… такое случилось. Господи, как она
Как по-идиотски, страшно и дико закончилась наша с ней жизнь! Что она сделала с нами?..
И еще — я вздрогнула от внезапной мысли — кто будет ее хоронить? И я… я даже не смогу с ней попрощаться!
Я заревела, уткнувшись в вонючую и сырую подушку.
Потом, испугавшись, что я разбужу своих «товарок», я закрыла рот рукой, пытаясь сдержать свои слезы. Я встала, подошла к раковине, напилась из-под крана — вода нестерпимо воняла ржавыми трубами. Потом снова легла и, кажется, скоро уснула.
Утром меня разбудил стук посуды и запах подгорелой каши. Я поняла: наступило утро и принесли завтрак.
Жизнь продолжалась: никто не умер и, кажется, не собирался.
Мои «товарки» сидели за столом и монотонно жевали.
И вдруг мне стало смешно. Господи, подумала я, и куда ж ты попала! Ну, просто смех! Трагикомедия просто! Лида — убийца! Я замочила старушку! Ну просто Достоевский, не иначе! И, кстати, ради чего? Какой мотив, господи? Замочила и сама же вызвала полицейских! Они что там, совсем отупели? Я замочила бабульку и не сбежала? Ничего не украла, не вынесла — просто избила ее и… На себя же заявила!
И мне стало легче. Эти два «деятеля» — Блондин и Кудрявый — мелкие пешки и сошки. Их дело простое, дурацкое — доставить сюда. А дальше… Дальше все будет иначе! Придет специалист, юрист или следователь и… во всем разберется!
Хотя… А сколько невинно осу́жденных в нашей стране? Сколько тех, кто «мотает срок» за других? Я — мелкая пешка, насекомое, былинка, пыль под ногами. Кому я нужна и что с меня взять? Смешно!.. Кому я вообще могу быть интересна?
И еще, они ведь не любят висяков! Кажется, это так называется? Дело быстренько закроют и… Я пойду по этапу.
Да нет, чепуха! Мотивов у меня нет. Экспертиза докажет, что
Не сомневаюсь! Только вот… Повезет ли мне? Мне, с моим-то «везеньем»?
Кто достанется мне?
И я опять загрустила.
Мне было странно, что мои сокамерницы ни о чем не спрашивают меня. Неинтересно? Картежницы — Женя и Ирка — сидели за столом, и Ирка гадала подруге. Я лежала на койке и слушала.
— Твой, — важно вещала «гадалка», — тебя не поддержит! Гад он, твой муж, поняла? Уже бабу завел, пока ты здесь паришься! Слышь, дура? Бабу завел!
Женька молчала. Лица ее я не видела, слышала только сопенье.
— А дочка твоя, — продолжала вещунья, — дочка тебя не бросит! Будет тебе и посылки слать, и письма писать, и навещать тебя будет! Так что ты дочки держись! А этого…
И тут она густо и смачно выругалась.
Ей вслед выругалась и Женька — правда, уже в ее адрес. И припечатала ее словом «сука»:
— Завидуешь мне… — у меня-то муж, а у тебя…
«Читательница» фыркнула и отвернулась к стене. В руках ее был потрепанный том Гончарова.
Третья «товарка» — Марусенька, как ее звали — лежала на кровати без дела. Что-то шептала сама себе и громко вздыхала. Казалось, она слегка не в себе.
Потом она встала и пошла к раковине — стирать свое белье.
Женька, обиженная и расстроенная, плюхнулась на кровать и тут же захрапела.
