Он молчал. Долго молчал. О чем мой Димка думал тогда? Что я – законченная стерва и отвратительный человек? Что он полюбил такую вот черствую гадину? Или, еще страшнее, что он меня разлюбил?
Не знаю. Ждать его реакции на свои слова я не стала. Ушла в дом, убрала со стола, перемыла посуду и отправилась спать.
И снова мне было так тошно, что хоть святых выноси…
После того вечера заненавидела я ее еще сильнее.
А Полина Сергеевна набиралась сил. Нет, я не желала ей смерти! Не приведи господи! Желать смерти кому-то – последнее дело. Это в голову мою дурную вбила еще баба Маня. «Никому не желать – даже врагу».
Но видеть ее – окрепшую, порозовевшую – мне было невыносимо.
Ужинать она больше не приходила – совесть, что ли, взыграла? Или испугалась моего гнева? Не знаю.
Сидела тихая и скромная. Мне вопросов не задавала, просьбы свои не озвучивала: что дашь – за то и спасибо.
Благодарила часто и много. Я однажды ее прервала:
– Надоело мне слышать твои «спасибки». И на черта они мне нужны! Век бы тебя не видеть! И нечего тебе на кухне торчать! Никогда ты сюда не заходила и теперь ни к чему.
Хряпнула сковородкой об стол. Ну и она тут же выкатилась.
А вот на Димку я уже злилась серьезно. Но пока держалась, скандалов не устраивала. До одного переломного момента.
Заболела я. Февраль, эпидемия гриппа… Тогда, помню, закрыли даже нашу поселковую школу – учить и учиться было некому.
Еле доползла до дома, скинула сапоги, пальто и рухнула на кровать. Даже юбку с кофтой снять не могла – не было сил.
А пить хочу – страшно! Горю вся, как в огне. Думаю только об одном: сердце не остановилось бы от этой бешеной температуры. Поминутно проваливаюсь в сон и тут же просыпаюсь. Хочу в туалет, а сил снова нет.
Тут шаркает Полина Сергеевна. Увидела меня, запричитала:
– Лидочка, доченька! Да что с тобой? Давай я тебя раздену, давай попою! Давай чаю с малинкой! А градусник? Температуру померять?
– Уйди! – шепчу я. – Рядом с тобой мне еще хуже!
Покряхтела она и убралась, слава богу. Я тут же и уснула. А проснувшись, вспомнила, как в детстве ангиной болела. Под Новый год. Страшная была ангина, тяжеленная, с очень высокой температурой.
Баба Маня поила меня простоквашей, разведенной парным молоком, – я все время просила кисленького. А лимонов и апельсинов у нас в деревне отродясь не было.
И до туалета я дойти не могла – баба сажала меня на ведро, на котором лежала обструганная, покрытая тряпочкой досочка. Все у меня болело. Было больно, и когда баба поправляла мне мокрые волосы, и когда я своей тощей попой присаживалась на доску. И когда медленно глотала теплую простоквашу. Сосед привез из города антибиотики, и меня стало чуть отпускать. А через пару дней заявилась Полина Сергеевна – гостинцы к Новому году привезла.
Температура у меня тогда упала дальше некуда – тридцать четыре и три. Баба обложила меня взбитыми подушками, и я так, полусидя, подремывала день напролет.
Полина Сергеевна глянула на меня хмуро:
– Ну вот! Вздумала болеть под самые праздники!..
Это было такое вот ее утешение. Я вздрогнула и расплакалась. Почему-то мне стало очень обидно. Наверное, я каждый раз ждала, что она подойдет ко мне, обнимет, прижмет к себе и что-то шепнет мне в ухо – нежное, родное, трогательное, ободряющее… Как мать, когда утешает своего родного ребенка.
Но Полина Сергеевна включила телевизор погромче и уселась смотреть «Карнавальную ночь». У меня разболелась голова, и я позвала бабу.
Баба вздохнула, вышла в зал и телевизор выключила.
– Устроила тут… Кинотеатр! – буркнула баба дочери. – Сидит, лыбится еще…
Полина Сергеевна начала возмущаться:
– Подумаешь, барыня какая! Ну, сказали бы, я бы звук убавила. Даже здесь не могу почувствовать себя дома! – горько крикнула она.
Я тогда не очень поняла эту фразу, но запомнила ее навсегда.
Спустя годы я обдумывала ее и понимала, что там, в замке Королевы, она все же была на задворках. Нет, все понятно – прислуга. И все же… Это был крик души: «Даже здесь я не дома!»
А ведь чистая правда – дома у матери уже не было. Там – все понятно. А здесь… Да тоже, конечно. Баба ее не простила, я ненавидела. Мужа не было. Перекати-поле – вот кем была Полина Сергеевна.
А кто виноват?
Наутро, совсем рано, Полина Сергеевна укатила. Вечером шептала бабе, что надо торопиться – запечь гуся, пирогов напечь, соорудить торт, убрать квартиру и подготовить наряд для Королевишны.
Я лежала и представляла себе этот наряд. Мне виделся наряд Золушки – пышное платье с оборками, бантиками и рюшами. Маленькие хрустальные туфельки с золотой пряжкой. Хотя при чем тут Золушка и Королевишна?
Полина Сергеевна уехала, оставив на столе новогодние подарки: два кулька конфет, полпалки полусухой колбасы, две селедки, кусок сыра, два лимона, три больших апельсина и маленького пластмассового пупса – для меня.
Смешно! Мне было тогда лет девять – какие пупсы? Я мечтала о кукле: с «настоящими» золотистыми волосами, с длинными ресницами, с глупым и симпатичным лицом деревенской продавщицы.
