Кричали петухи, клехтали куры, брехали собаки. Старые деревенские домишки перемежались с домами посвежее и побогаче. Улица кончилась, и начался город. Ну или почти город – так будет куда справедливей.
Нет, все-таки город, городок… Центральная площадь со зданием бывшего райкома – теперь, видимо, администрации. Вывеска «Центральный рынок» – смешно! Центральный гастроном. Клуб и кафе. Тоже «Центральное». Вот уж потеха!
Центральней некуда, верно! По улице шел редкий народ – скорее всего, на работу. Скромные, плоховато одетые женщины с нелепыми сумками в руках. Промчался подросток на велосипеде с сеткой-авоськой, болтающейся на руле.
Переваливаясь, прошла парочка бабок с корзинками – торопились к базару (читай – «Центральному рынку»). Хмурая женщина открывала здание почты.
Я вошла в гастроном. Две продавщицы, лениво переговариваясь, поправляли форменные белые шапочки.
Я подошла поближе. Разговорились. Попробовала навести справки: сколько в городке школ, какие слухи про директрис. Женщины смотрели на меня настороженно и сплетничать не торопились. Одна из них, что помоложе, оказалась разговорчивее.
– Школа? – удивилась она. – А зачем тебе школа? А… учительница, – протянула она. – Ну, я не знаю… Директрису зовут Анна Степановна. Тетка неплохая, вроде бы… не вредная. С родителей не тянет, к учителям не цепляется. А так… – Она вдруг испуганно посмотрела на свою коллегу. – Да и не знаю я толком…
И принялась за свое дело: что-то начала вытаскивать из холодильника, что-то перекладывать в витрине.
Я поблагодарила ее и вышла на улицу. Ну, куда дальше? В ту самую школу? А есть ли кто-нибудь там сегодня, в конце июля, в самый разгар каникул? Может быть, секретарь?
Школа находилась в полукилометре от всего «центрального». Дверь в здание была открыта, и я вошла. У двери с надписью «Директор» я остановилась. Пригладила волосы, одернула платье и постучалась.
Мне ответили, и я вошла. За столом сидела немолодая, полная женщина в черном платье и грубых очках. Я поняла, что это и есть та самая директриса Анна Степановна.
Так и оказалось. Эта Анна Степановна в восемь утра, в конце июля, сидела в своем кабинете и, казалось, что она из него и не выходила.
Вопреки своему внешнему виду, она оказалась любезной и не любопытной.
Мне показалось, что она мне обрадовалась: учитель младших классов школе был нужен, и Анна Степановна, оживившись, принялась рассматривать мой диплом и трудовую книжку.
Наконец она подняла на меня глаза и кивнула:
– Ну что? По рукам?
Я улыбнулась. Договорились, что выйду я пятнадцатого августа, помогу с расписанием и познакомлюсь с коллегами.
Анна Степановна провела меня по зданию – ничего нового, все знакомо до мелочей.
Проводила до двери и вот там спросила: не нужен ли мне аванс?
Я покраснела и кивнула. Оказалось, что за авансом я могу зайти через пять дней.
Я вышла на улицу и глубоко вздохнула. Все складывалось неплохо! Совсем неплохо для такой «везучей», как я!
Может, это и есть новое начало моей счастливой жизни?
Только кто в это верит?.. Уж точно не я…
Ну что? Жизнь продолжается?
До работы – какой она будет, господи? – оставалось довольно много времени. Ну, я и взялась за хозяйство. Честно говоря, я соскучилась по делу, по физической деревенской работе, к которой была приучена с детства. Я никогда не была белоручкой – баба меня ко всему приучала. Только обмолвилась как-то: «Ох, Лидка! Профессию бы тебе получить! Да хорошую, уважительную! Чтобы к тебе – на поклон! А не в коровьем дерьме ковыряться…»
Профессию уважительную я получила – бабы Мани наказ исполнила. А вот из деревенской глуши, от «навоза», так и не избавилась. Видно, удел мой таков…
Я помогала бабке Моте в саду, с удовольствием возилась в огороде. Чистила птичник и убирала за кроликами. По вечерам, когда стихала жара, мы обирали ягодные кусты. Точнее, обирала я, а бабка Мотя сидела на скамеечке неподалеку и пудрила мне мозги. Потом она всплескивала руками и бросалась в дом – к телевизору. Мотя обожала ток-шоу! Смотрела все подряд, упиваясь сплетнями, осуждая, жалея и переживая за всех по ту сторону экрана, как за свою родню.
Из дома она кричала и мне:
– Лидка! Нет, ты иди, послушай только! Вот ведь сволочь какая! А эта, а эта!.. Не, чистая мразь!
Я отнекивалась:
– Да ну, баб Моть! Я что, сволочей не видела? Насмотрелась, спасибо…
Потом мы чистили от плодоножек смородину и крыжовник, резали яблоки, вынимали косточки из вишен и слив – готовились «на варенье» – так говорила она, моя новая компаньонка и хозяйка, моя единственная подруга, моя бабка Мотя.
Она оказалась невредной, но довольно упертой старухой: переубедить ее в чем-то, переспорить было просто невозможно. Ну и, конечно, насчет поговорить! Сдержанная и сухая на первый взгляд старушка моя оказалась очень даже словоохотливой. Видимо, сказывалось одиночество.
Бабка Мотя рассказала мне про своего покойного мужа:
