– Красивая была очень… – грустно улыбнулся Валентин. – И еще… такая своя! Росла без отца, в маленьком городке, с матерью. Тоже не из «счастливых».
На том и сошлись. Хотя… девок за ним бегало много.
Я подумала: еще бы! Такой красаве́ц! И наверняка были москвички – с небедными родителями и своими квартирами. Но он выбрал любовь.
Аплодисменты!
С ней, с Ларисой, они поженились на последнем курсе. Семейную комнату им не давали: сами, мол, решайте свои проблемы. Снимать было дорого. И все же снимали. Крошечную комнатку на самой окраине, в Люблино. Питались картошкой и капустой. О сосисках и колбасе только мечтали.
А после диплома Лариса предложила уехать к ней, в ее городок, в Л.
Почему? Да там, по крайней мере, есть дом. Жилье. Мать не вредная, тихая – по причине возраста и нездоровья. Надоело и голодать, и штопать носки, и мечтать о билете в кино… Да и с работой в Москве было неважно, распределения отменили – устраивайтесь сами, не маленькие.
Жаль, конечно, было расставаться с Москвой – привыкли к столице. Хотя… Благ ее так и не получили, и светлой жизни они не увидели – на «светлую» жизнь банально не было денег.
Квартиры в своем городке Валентин лишился – была она служебная, от комбината. Вместо нее дали комнату в общаге – съездили они, посмотрели и – бросились наутек. Комната была ужасной! С дырами в полу, разбитыми окнами и следами мышиного дерьма по углам.
– Благодетели!.. – хмыкнул Валентин. – Не оставили сироту на улице, да?
Я кивнула с глубоким вздохом. Получить у нас что-то… Могут только отнять.
Да и времена были смутные, постперестроечные. Все запутались, поголовно.
– Ну и поехали в Л. Конечно, городок производил впечатление убогенькое…
Глубокая провинция, да. Но дом матери жены, его тещи, был совсем неплох: два этажа из белого силикатного кирпича, газ, свет, хороший участок с приличным огородом (теща была трудягой, несмотря на пристрастие к выпивке). Попивала она тихо, почти незаметно.
Дом строил еще отец жены, рано погибший от водки (а жалко! Такой мужик был, рукастый! Все умел, все! – горевала теща).
Ну и стали приживаться потихонечку. То да се, нашли работу: он – на заводе, она, жена, – там же, в отделе кадров. Зарплаты были копеечные, но их хотя бы платили! К тому же – тещин огород. Завели кур и двух поросят и зажили себе. Главное – не голодали.
В конце концов, не всем жить в столицах! Да и не столичные они жители – провинциалы.
А потом родилась Дина… Вот было счастье! Как он был благодарен жене!..
Все у него было теперь: семья, дом, жена, теща, работа… И самое главное – его девочка, дочка. Дина.
Как он был счастлив!..
Я тут же вспомнила свою свадьбу с Димкой, нашу первую комнату и всю нашу тогдашнюю жизнь. И знакомое, острое ощущение огромного, невозможного и неповторимого счастья!..
Как мне было все это знакомо. Как я понимала его… Мы были похожи – одинокие сироты, до последней капли крови преданные своим близким.
Валентин долго стоял у окна и молчал. Потом, не поворачиваясь ко мне, тихо сказал:
– И все… закончилось, вот. Банально и пошло… Она ушла от меня. Точнее, от нас! Ладно бы от меня – это я еще смог бы пережить. Но… Она ушла от нее! От собственной дочери. Она предала ее! Разменяла на какого-то мужика. На столицу. Ты понимаешь? – Валентин неожиданно перешел со мной на «ты».
А что, нормально. Когда человек так выворачивает кишки, так обнажает больную душу… Какие уж тут церемонии?
Мужик тот, Ларисин любовник, оказался москвичом – был в городе в командировке. Ну и скрутились они… ловко и быстро. А однажды она собрала чемодан – тоже ловко и быстро. Хлопнула защелками и бросила куда-то в сторону: «Я ухожу! Не возражай и не останавливай меня – я все решила! И все тебе оставляю! Точнее, вам! Живите тут…»
Потом накинула плащ и стала надевать туфли.
– А как же Дина? – спросил я.
– А что Дина? – Она как будто даже удивилась. – У нее, между прочим, есть ты – отец! И бабушка есть. Не помрет твоя Дина, не беспокойся!
После этих слов я онемел… и не нашелся, что ей ответить. Тупо смотрел, как она чертыхается, не попадая ногой в туфлю. Как хлопает дверью. Как быстро идет по дорожке к калитке. Как наклоняется и нюхает распустившийся бледно-розовый пион.
Она всегда любила пионы…
И все… Ее уже нет! А до меня никак не доходит… еще не доходит.
Только одна мысль: как я мог? Как я мог прожить с ней все эти годы? Как я мог не заметить? Не почувствовать ничего? Как?
Это мучило меня больше всего. Ну и, конечно, Дина. Мои страдания показались мне чушью и пустяком, видя как страдает наша общая дочь. Вернее – моя дочь. Теперь – только моя.
А потом я кое-что припомнил. Как душно ей было в Л. Как она сетовала, что вернулась сюда. Как мечтала вернуться обратно в Москву. Как завидовала красивым тряпкам Дины Михайловны, жены директора. Ее квартире и должности. Как-то она сказала:
– Ах, как бы я хотела быть хозяйкой!..
– Хозяйкой чего? – удивился я. – Ты вроде и так хозяйка…
– Жизни, милый! – рассмеялась она и потрепала меня по щеке – как щенка, как пацана потрепала. Да я по сути и был ее щенком – мальчишкой, которого она всерьез так и не приняла.
