Нет, Краснопевцев его, моего Коленьку, никогда не забрал бы – я это точно знаю. Он вообще не имел сердечных привязанностей и с родней не общался. Родственных связей не понимал.
Полину, кстати, он не очень любил – осуждал. Как она может оставить родную дочь и сидеть тут, при тебе?
Я пожимала плечами: зарабатывает. Дочке на приданое.
Хотя сама понимала, что это не так. А он пожимал плечами: «Она что, в Средней Азии, ее дочь? Без приданого ее не возьмут?»
Да, осуждал. Однажды спросил:
– А что вы, Полина, никогда дочку свою не привезете в Москву? Столицу показать, Мавзолей…
Поля моя струхнула и покраснела:
– Да бабушку старую не с кем оставить!
– А-аа! – кивнул Краснопевцев. – То есть это она, ваша дочь, за бабушкой следит, а не бабушка за внучкой?
Говорил, что Поля слишком суетливая и не поймешь, что у нее внутри.
– Суетливая, да! Потому что старается нам угодить, – защищала я Полю. – А что там внутри – так какое нам дело? Я вот тоже, например, не знаю, что у тебя внутри!
Он удивился, но промолчал… Чует кошка, чье мясо съела!..
Он вообще был странным, мой муж. Сколько в нем было намешано! Ужас! То мертвого воробья пожалеет и зарыдает… А то человека сомнет и даже не вспомнит! Я часто думала: какой он? Конечно, плохой! И жестокий. И если ему наперерез – так горло перегрызет, это точно.
А подхалимов ненавидел! И прилипал. Отбрасывал их, как прихлопнутого комара со щеки. Смахнул и забыл.
И таланты иногда привечал – вытаскивал из дерьма, нищеты. Защищал. Помогал, чем мог. А мог он многое! Был недоверчив и всех подозревал. Комплексы? А иногда, наоборот, был так доверчив, что и дитя бы посмеялось! На совершенно очевидные вещи глаза закрывал. А потом сам же и удивлялся: «Как я мог? Старый осел!»
Иногда был жаден – копейки считал.
«Нет, Лида! Достаточно! Хватит с тебя золотишка! И так вся как елка! Просто сверкаешь».
А то вдруг Полю начинал проверять – чеки из магазина требовал. Поля рыдала: «Не доверяет?»
А иногда… Мог закатить пир на весь мир и развернуться на всю Москву!
По-купечески мог гулять, без головы. Аж противно! Дал денег на первый взнос в кооператив своему ученику Азамату – узбеку из Самарканда. Талантливому, да. Кто же спорит? А Полине, которая прослужила у нас столько лет, – ни рубля! Ни к празднику, ни ко дню рождения.
Подарки – пожалуйста! Но не деньгами. «У нее есть зарплата».
Я, конечно, давала. Но втихаря. Если б узнал!.. Не денег пожалел бы – какие там деньги? Так, ерунда! Важно то, что ослушалась его.
Считал себя хозяином и любил, чтоб его все боялись. И никогда не знал про расходы! Сколько пошло на ремонт, сколько на мебель…
А иногда вдруг: «Сколько берет твоя косметичка? Десять рублей? Да ты что, очумела?»
И косметичку я стала приглашать, когда он отбывал в командировки.
Сталина уважал, хотя признавал «перегибы». Я тут же вспоминала своего любовника. Того, что пил. Ох, как он рассказывал про «рябого»! И что!! У меня тогда кровь в жилах стыла. И я ему верила…
Вот Хрущева мой муж презирал, обзывал его «кукурузником», крестьянином тупорылым.
А мой любовник говорил, что за развенчание культа «рябого» Хруща уже можно назначить в святые.
Его, Краснопевцева, ненавидели и обожали. Правда, последних было немного. Те, кому он когда-то помог. Говорили гадости за спиной, судачили, что он, дескать, погубил много невинных душ… Но с ним считались! Он был всемогущ.
Сложный он был человек… Непростой. Даже тяжелый.
А я прожила с ним почти двадцать лет.
А как прожила – так это…
Сама виновата. Он тут ни при чем.
Я сама себе такую жизнь устроила. И не жалею.
Ох, как мысли путаются! Вот она старость!
А как готовила моя Полина! Ах, какие супчики делала! С утра на рынок, на Центральный – все свеженькое, творожок, сметанка, яички. Парная курочка, парное мясцо. Все у нее там были «свои» – и молочница, и мясник, и зеленщик. Капусту сама квасила – рынку не доверяла. У молочницы на руки смотрела, на ногти: если что не так – не возьмет. Хорошо на все эти темы соображала. В домашних делах была гением быта! Мы за ней были как за каменной стеной, это да. А гладила как – и-де-аль-но! Ни складочки, ни заломчика. А подшивала? Строчки не видно. И убиралась прекрасно – нигде ни пылинки! Раз в неделю – генеральная. Окна, шторы, углы. Всю мебель передвигала. Гигант! А как пекла!.. Таких пирогов я нигде больше не ела! Гости наши нечастые только ахали: «Как же вам с Полечкой повезло! Счастливая вы, Лида!» Пару раз даже хотели переманить! Но не такая моя Поля. Дураки! Здесь ведь не в деньгах дело, а в любви!
Поля меня обожала. Так меня, наверное, никто не любил…
Пришла ведь ко мне совершенной дурехой. Поклонница! Смотрела так, что я даже терялась. «Лидия Николаевна! Да я для вас… Жизнь отдам!» Даже дочку свою назвала в честь меня!
А ведь и правда отдала бы! Все фанатки слегка ненормальные. Вот дочку в поселке оставила, не моргнув… Я удивлялась: «Как же так, Поля? Бросить родное дитя?..»
Поля только губы поджимала: «А что ей там, плохо, что ль? С бабкой родной – не с чужим человеком! На воздухе свежем, на парном молоке…»
