— Ой, Илюша…. — он качает головой, как будто ему меня даже жаль. — Ты же не первый раз в этом дерьме, а всё ещё думаешь, что здесь бывают невиновные. Знаешь, ты меня даже удивил, — продолжает он. — Я думал, у тебя есть мозги. А оказалось, что твоя слабость — баба.
Я сжимаю кулаки, насколько позволяют впившиеся в запястья веревки, но Белый продолжает:
— Ты мне нравился, пацан. Ловкий, смышлёный. Всегда делал, что надо. Но вот незадача… Ты предал меня.
Он резко встаёт, делает пару шагов ко мне. Я не двигаюсь. Дышу глубже, чтобы не показывать, как меня трясёт.
— Думаешь, ты что-то изменил? — его голос тихий, опасный. — Думаешь, я не подстраховался?
Он вытаскивает из внутреннего кармана пиджака новый конверт и швыряет его мне под ноги. Я узнаю эти фото. Чёрт. Это уже другие снимки. Они куда откровеннее. Куда хуже.
— Ты ведь понимаешь, да? — Белый наклоняется ближе, его взгляд прожигает меня насквозь. — Эти фотографии теперь будут у прокурора. Ты хотел её спасти, а сделал только хуже.
Я чувствую, как что-то разрывается внутри. Как будто нож медленно проворачивают в животе.
— Она заплатит за твой выбор, птенчик. — Белый снова улыбается. — Но не сегодня. Сегодня у меня для тебя другой план.
Он выпрямляется, поправляет манжеты пиджака, разминает шею.
— Я не убью тебя, Илюша, — говорит он спокойно. — Ты мне ещёепригодишься. У меня на тебя ещё есть планы. Но вот проучить пиздюка я обязан.
Белый поворачивается к своим людям и коротко кивает, а потом сам выходит из комнаты.
Я успеваю только вдохнуть перед первым ударом. Потом второй. Третий. Четвёртый.
Звёзды перед глазами. Вкус крови. Боль.
Бесконечный океан ёбаной боли.
Она вспыхивает, оседает в костях, становится единственной реальностью. Ребро хрустит, кровь заполняет рот. Мир стягивается до ударов, вспышек боли и мгновений тьмы между ними.
Потом наступает темнота. Без мыслей. Без боли. Без всего.
Я открываю глаза и щурюсь от яркого солнечного света в окно. Несколько секунд не понимаю, где я. Все вокруг слишком светлое и стерильное. Лёгкий запах антисептика и чего-то душно сладкого в воздухе. Я моргаю, пытаясь вспомнить... и сразу накатывает. Все. До мельчайших деталей.
Грудь сдавливает, я резко сажусь на кровати, но тело будто ватное. Голова кружится. На запястьях — красные следы от ремней.
Я в клинике.
Слёзы подступают к горлу, но я не позволяю себе заплакать. Вижу на прикроватной тумбе пластиковый стаканчик с водой и маленькую белую таблетку. Рядом аккуратно сложена пижама. Всё продумано, всё выверено. Здесь я не человек. Здесь я — пациент.
В дверь заглядывает медсестра и натянуто, неискренне улыбается.
— Доброе утро, Лилия Андреевна. Как самочувствие?
Я не отвечаю. Она, кажется, и не ждёт ответа. Заходит, мягко берёт меня под локоть и помогает встать. Будто сама я не в состоянии.
— Сейчас в душ, потом завтрак и встреча с доктором. Вы уже совсем скоро привыкнете.
Привыкну? Я никогда не привыкну.
Я не хочу привыкать.
Я провела здесь уже несколько дней, но это время кажется вязким и мутным. Дни со стертыми границами. Ночи, размытые в восприятии, несмотря на чёткость режима.
Каждое утро одно и то же: подъём в семь, завтрак, час прогулки во внутреннем дворе с ухоженными клумбами, которые кажутся ненастоящими. Потом занятия — арт-терапия, какие-то музыкальные занятия, физкультура, беседы с психиатром. Обед. Ещё одно занятие. Чтение. Ужин. Всё безупречно и стерильно, но от этого становится только страшнее. Здесь никто не кричит, не устраивает истерик. Всё настолько гладко, что хочется завыть.
Душ я принимаю под наблюдением. Никакой приватности. Никаких личных границ. В этом месте их не существует.
Я стою под горячей водой, но дрожь не проходит. Внутри пусто, и даже страшно думать о том, что будет дальше.
Потом завтрак в общей столовой.
Молча ем кашу, как робот. Вокруг чужие лица, многие с затуманенным взглядом. Кто-то улыбается без причины, кто-то просто уставился в одну точку.
После завтрака меня ведут на приём. Доктор — женщина лет сорока, с ледяным взглядом и мягким голосом.
— Ну что ж, Лилия Андреевна, расскажите, что вас тревожит?
Я молчу. Она делает пометки в блокноте.
Говорить бессмысленно. В первые два дня я ещё пыталась объяснить, что я здорова, что это ошибка. Но потом я поняла страшную вещь — им всем плевать. Это частная платная клиника. Тюрьма для таких, как я. Для неудобных.
Здесь нет нездоровых. Изначально — нет. Но таковыми могут сделать, если за это заплачено. Свести с ума человека недолго, особенно, если знаешь, как это сделать.
— Отрицание — тоже часть процесса, — говорит врач, так и не добившись от меня ни слова. — Не переживайте, Лиля, я рядом. Мы с вами все переживём вместе.
Ее улыбка холодная, просто как маска. Будто она просто персональный электронный голосовой помощник.
В палату я возвращаюсь разбитой. На столике лежит блокнот и карандаши. Я начинаю рисовать и не могу остановиться. Линии получаются резкими, тревожными. Чёрно-серые пятна. Никаких конкретных форм, только образы. Как у меня внутри.
В этом хаосе штрихов вся моя боль.