Я не показываю, что рисовать мне нравится. Потому что, уверена, у меня тогда это отнимут.
Вечером в общем зале за столом ко мне подсаживается Оля. Она здесь давно.
— Тяжело? — спрашивает она.
Я киваю.
— Здесь многим тяжело. Большинство из нас здесь не по своей воле. Просто неугодны. Я, например, слишком много знала о делах моего брата. А ты... тебе просто не повезло выйти замуж за не того человека.
Я сглатываю слёзы.
— Держись, Лиля. Главное — не дать им внушить, что ты больна.
Я киваю, но внутри уже скребёт ужас: а вдруг они сумеют?
А вдруг получится?
Я поворачиваю голову и смотрю на Аиду. Красивая, молодая. Но она уже безумная. Сидит и смотрит в одну точку часами. Оля рассказала, что Аида вышла замуж за мужчину, родила ему близнецов, а потом её закрыли здесь, потому что у мужа любовница, которая родить ему не смогла. И теперь чужая женщина воспитывает её детей и спит с ее мужем.
А Аиду просто выбросили на свалку, превратили в растение.
Мурашки бегут по коже, и я сжимаю пальцы в кулаки, вгоняя ногти в ладони. Сердце бьётся тревожно и быстро.
А что если так будет и со мной?
Если сделать из меня овощ — цель Романа.
Он ведь всю жизнь пытался по сути.
Лиля — робот. Лиля — идеальная жена.
Не вышло. Программа дала сбой. Значит, на свалку? Как и Аиду.…
Медсестра разносит положенные нам таблетки. Внимательно смотрит каждому в рот, проверяя, выпили или нет. Спрятать, как в кино, за щёку, а потом выплюнуть, не получится. Проблеваться — тоже. Следят.
От препаратов уже через двадцать минут наступает какое-то вязкое отупение. По плечам словно мурашки бегут, внутри всё слабеет и хочется писать.
Нас сопровождают в палаты.
Постель. Поджатые к груди коленки. Тишина.
Я снова опускаюсь на подушку, закрываю глаза. Слез нет. Только глухая пустота.
Утро. Всё заново. Только сегодня пасмурно.
Семь утра. Белые простыни. Аккуратные шторы. Таблетка в пластиковом стакане на тумбочке. Дежурная улыбка медсестры и “мы о вас позаботимся”.
Медсестра улыбается так, будто мы подружки.
— У вас сегодня визит, Лилия Андреевна. Поэтому сеанс с доктором переносится на вторую половину дня.
Я замираю.
Визит? Кто?
Меня ведут в комнату со стеклянной стеной и пластиковым столом. Я сажусь, пальцы вцепляются в край стула, ногти ломаются, но я не чувствую боли. Сердце бьётся так, будто вот-вот выскочит из груди. Пальцы дрожат, я то сжимаю их в кулаки, то разжимаю. Дышать тяжело.
Дверь открывается, и я замираю.
В комнату посещений входит Роман.
Спокойный, собранный. На нём дорогой костюм, лёгкая улыбка на лице.
— Лиля, — его голос мягкий. Слишком мягкий. Он присаживается за стол напротив меня. — Как ты?
Как я…
Я вскидываюсь. Мне кажется, я готова броситься к нему на колени, умолять, плакать.
— Рома… прошу тебя… забери меня отсюда. Я не могу… Я не сумасшедшая.… Я… я тебя умоляю!
Он протягивает руку и гладит меня по волосам, смотрит ласково. И я почти верю… Но в следующее мгновение он наклоняется к моему лицу, и я слышу его тихий, холодный шепот у самого уха:
— Раньше неверных жен-блядей, таких, как ты, замуровывали в монастырях до конца жизни. Но и здесь тебе неплохо, правда?
Я резко отстраняюсь, смотрю ему в глаза. Там пустота. Холодная, ледяная пустота.
— Ты не можешь.… — шепчу я.
— Я уже сделал это, — говорит он тихо, снова гладя меня по голове, как ребёнка. — Тут тебе помогут.
Меня начинает трясти. Я хватаю его за лацкан пиджака:
— Роман! Прошу! Мне страшно! Пожалуйста! Ты же знаешь….
Он аккуратно отнимает мои руки, поднимается.
— Поправляйся, детка, — кидает он легко, почти доброжелательно.
Я не помню, как он уходит. Я вижу только дверь. Я бросаюсь к ней, пытаюсь вырваться.… но руки медсестёр уже на моих плечах.
— Пожалуйста! Пожалуйста.… — я кричу, но голос срывается на хрип. — Я хочу видеть сына, Рома! Рома!
Внутри всё пылает, этот костёр сжигает меня живьём. Я пытаюсь вырваться, кричу, чтобы отпустили меня, что я не сумасшедшая, но плечо обжигает уколом, и внутренний огонь тухнет. Всё становится мутным, вязким. Мои мысли тают, растворяются, исчезают.
И я.… я тоже исчезаю вместе с ними.
Я прихожу в себя резко, будто вываливаюсь из темноты в слишком резкую, холодную реальность. Голова гудит, все тело ноет. Каждая мышца пульсирует, словно всё мое тело — одна сплошная гематома. Глубокий вдох вызывает резкий прострел между ребрами, вынуждая закашляться.
Блядь, кажется, суки сломали мне ребро. Или даже пару.
Привязанные к стулу руки затекли, плечи ломит. В носу забился запах пыли и сырости. И зверски хочется пить.
Так, по крайней мере, я всё же жив. И технически даже цел.
Не знаю, сколько времени прошло, но, надеюсь, не очень много. У нас с Игнатом был план, и время начинать его реализовывать.
Поднимаю глаза и вижу камеру в углу. Медленно и максимально незаметно тянусь зубами к воротнику куртки. Каждый вдох — боль. Но я зажмуриваюсь и таки дотягиваюсь до небольшого спрятанного с внутренней стороны воротника куска мыла. Нащупываю его губами и затаскиваю в рот, прячу за щекой.
Фу, мать твою, ну и мерзость. Горько. Сдавливает горло. Тянет блевать, но я усилием воли гашу позывы.