Когда палуба вновь стала крениться на их сторону, Милюль отцепилась от прутьев, проползла полметра назад и зацепилась снова. Алексей последовал, было, её примеру, вынул из решётки ногу, но палуба уже начала движение в обратную сторону и его неудержимо потащило от перил. Он закричал. Ноги и тело отъехали от борта. Теперь он висел лишь на одном локте и рука, не слушаясь его, начинала медленно распрямляться. Милюль зажмурилась: «Вот сейчас его оторвёт и утащит к другому борту, а потом – так и будет катать по палубе и бить об решётки. Бить и бить до смерти.
Держась левой рукой за стержень решётки, она рванулась вперёд, проскользила по дуге и схватила правой рукой уже отъезжающего по палубе мальчика за онемевшую кисть. Теперь они вместе – висели на одной Милюлиной руке. Если бы это продлилось чуть дольше, они бы непременно, оторвались, но палуба, совершая равномерное качание, уже выравнивалась. Потом она стала крениться в другую сторону, и детей вновь потянуло к перилам. Милюль дёрнула мальчика, подтянула к себе, а потом неимоверным усилием толкнула в спасительном направлении.
Алёша пополз, прижатый к ограждению, туда, куда толкала его Милюль. Он не заметил, не почувствовал, что крен снова стремительно меняется в опасное для него положение, но заметила Милюль. Она схватила его за ноги обеими руками, ногами же зацепилась за стойки перил. Когда корабль оторвал Алёшу, чтобы утащить к противоположному борту, она повисла, точно мартышка, и не дала мальчику пропасть.
То проталкивая Алексея вперёд, то удерживая от неминучего падения, Милюль продвигала его к относительно безопасной зоне между каютами и перилами. Это продвижение длилось бесконечно долго. Так долго, что Милюль потеряла ощущение времени. Она попеременно толкала и держала, толкала и держала мальчика, а ледяная вода всё сыпалась и сыпалась на неё.
Дотащила ли она его? Наверное, дотащила, но Милюль не узнала об этом. В конце концов, силы покинули её, и тогда корабль поволок Милюль по скользкой палубе, разогнал и ударил со всей дури о противоположный борт.
Пароход, служащий убежищам для всех, оказавшихся посреди бушующего моря, для неё, Милюль, стал беспощадным палачом. Он катал её по палубе, с силой ударяя о железы. Ей было больно, но на то, чтобы кричать, или звать на помощь, уже не осталось никаких сил.
Старый рак печально оглядел сородичей. Все слушали внимательно, но ни в одном взгляде, ни в одной рачьей морде не отражалось и капли сострадания. Тогда он вздохнул и продолжил:
– Эх, братья мои! Та форма жизни, о которой идёт речь, далека от нас, нелепа и безумна. Она может вызывать научный интерес, но не сочувствие. Тем не менее, именно для того я всё это и рассказываю, чтобы вы могли себе представить, как там, среди непонятной для нас фауны присутствует жизнь божественного духа. То самое необъяснимое, которое заставляет шевелиться и переживать всё живое на земле.
Физическая боль, пусть и в иной форме, чем у нас, но так же касается и людей. Когда эта самая боль становится бесконечной, когда каждая секунда жизни приносит новые страдания, то само бытие становится нестерпимой пыткой. Любая живая тварь спасается от боли и стремится её миновать. Даже в самом безнадёжном случае она ищет средства спастись.
Когда же все возможности исчерпываются, сама природа приходит на помощь и посылает нам то, что есть у неё про запас. Иногда в этом запасе остаётся совсем немного средств. У нас накопилось множество приёмов, чтобы отвлечь себя от физических и духовных страданий.
Есть они и у людей. Люди прибегают к анестезии, они употребляют самые разнообразные зелья от алкоголя до наркотиков, чтобы только не страдать, но страдания догоняют несчастных и продолжают бесконечную пытку, потому что каждому отмеряно претерпеть свою боль, как бы он ни уворачивался. А любая анестезия есть лишь слабое подражание великому изобретению вселенной под названием небытиё. Оно, представьте себе, есть.
Небытиё настигает нас в короткий миг, когда мы проваливаемся в сон, когда, перегревшись на солнцепеке, мы теряем сознание, когда мы впадаем в анабиоз, чтобы переждать то, что перетерпеть немыслимо. Никто не может измерить небытиё, потому что у него нет настоящих размеров. Со стороны мы видим, как наш соплеменник пробыл в небытии несколько секунд, а самому соплеменнику думается, будто прошла неделя. Так же и наоборот. Нет у меня образов и примеров, чтобы отобразить вам то странное место, находящееся за пределами жизни. Потому мы и говорим об умершем: «Его не стало».
Так вышло и с Милюль. Закончилось её мучение. Прекратились её попытки осознать происходящее. Не только боль, но даже возможность памяти о радостях и огорчениях прекратили быть для неё. Всё прекратилось. Иными словами, она ушла в небытиё.