Споют рачьи певцы и расскажут поэты в стихах, как умудрённый науками рак глядит в лицо неминуемой гибели. Юные раки поклонятся памяти бесстрашного учителя и удивятся его легкомысленной глупости. В легендах и былинах сохранится образ чудодейственного старца, который искал погибели в волнах прибоя, в сражениях с осьминогами и с толпами не верящих его мудроте фанатиков, но за святотатство и богохульство был он захвачен самым страшным хищником на земле, человеком. Не просто человеком, но предметом его научного поиска, ожившей героиней его творчества, воплотившимся плодом его сказки, его рачьего воображения!
И вот, смотрел рак на Милюль и видел направленные на него человечьи глаза, о коих многократно рассказывал товарищам и собратьям. Он удивлялся их конструкции, благодаря которой они всегда зырят оба в одну и ту же сторону. Удивлялся он и тому, что светлая как доброе безоблачное небо радужная оболочка человеческого глаза обязательно имеет в середине чёрную дыру, уходящую в абсолютную тьму неизвестного космоса, где может таиться чёрт знает какая мысль. Ещё он удивлялся прекрасным в своей функциональной бессмысленности ресницам, дивился округлости лица и тому, до чего мягки и размыты его черты. Знать, великий скульптор, создавший всё на этой Земле, то бишь он сам, к тому моменту, как приступил к лепке женского лица, изрядно устал, а потому не стал отграничивать его части друг от друга, а лишь слегка намекнул на необходимые всякому лицу детали, да лёгкой неровностью обозначил нос.
Никто не знает, какие чувства, или мгновенный разговор проскочил между раком и Милюль. Да и о чём могли говорить существа, столь далёкие друг от друга, принадлежащие не только разным цивилизациям и культурам, но разным вселенным, в коих даже время течёт по-разному? Что между ними может быть? Да ничего! Тем не менее, меж ними произошло то явление, которое позднее, пытаясь объяснить другим, старый рак назвал непонятным словом: «Эмпатия». При этом он искренне советовал всем, кто его слушал, не пытаться повторять сей поступок, ибо чудо случается очень даже не всегда. Чаще всего, человеческие особи, найдя на берегу красивую ракушку, забирают её, не спрашивая хозяина, что он по этому поводу думает, но Милюль, посмотрев раку в глаза, улыбнулась и положила раковину на прежнее место.
Может быть, она вспомнила пьяный взгляд пожилого Алексея Андреевича? Хотя, как? Как она могла вспомнить то, чего не могла видеть? Но почему бы и не вспомнить? Разве мы порой не вспоминаем того, что с нами вовсе не происходило?
В общем, нет смысла париться над всеми «может быть». Я этого не знаю и знать не могу, как не могу объяснить, почему молния, убивающая любого в случае прямого попадания, кого-то вдруг оставляет в живых. Никто не нашёл объяснения, почему Солнце нарушает цикличность активности и взрывается изобилием протуберанцев в тот момент, когда этого никто от него не ждёт. Старый рак позже утверждал, что именно нарушениями привычных закономерностей и рутинного однообразия проявляет себя живой дух и, улыбаясь, посылает всем, кому охота видеть сигнал: «Я здесь! Я живая душа, способная прорваться сквозь корку установленных мной же порядков, потому что я создатель вселенной».
Старый рак много чего говорил позже, но теперь он сидел на песке и обеими бусинами молча смотрел вслед уходящей по берегу Милюль. Мог ли он рассказать, какие чувства ползали в нём под толстой, красивой раковиной, под хитиновым панцирем и ещё глубже? Вряд ли. Для того чтобы слушатель понял рассказчика, ему, слушателю, необходимо хоть раз в жизни оказаться в какой-нибудь похожей ситуации и накопить минимум информационного запаса.
Например, если бы Алексей Андреевич мог вступить в диалог со старым раком-отшельником, то припомнил бы такой случай из своей жизни: однажды, ещё до всех путешествий, до того, как его втянуло в историю, начавшуюся до его рождения и закончившуюся через много лет после смерти, он, будучи пятилетним ребёнком, часами просиживал в укромной бухточке на берегу пруда. Место это утоптали и приспособили для долгого сидения неизвестные маленькому Алексею Андреевичу рыбаки. По вечерам они приходили сюда, чтобы сидеть так же долго, закинув в воду лески на длиннющих удилищах, а днём полноправным хозяином маленького угодья среди камышей и осоки был он.
Алексей Андреевич не удил рыбу. Сидя неподвижно, он наблюдал, как в прогретом солнцем мелководье перемещаются многочисленные мальки, следил за водомерками, то прытко скользящими по поверхности, то замирающими совсем без движения.
Особую радость вызывали в нём пузатые, неповоротливые головастики, которые то и дело выплывали из подводных зарослей и паслись там же, где и рыбьи дети. Головастики были разнообразнее и интереснее мальков. Некоторые отрастили ноги и проявляли некоторую индивидуальность. Взрослых лягушек Алёша ловил и подолгу рассматривал их удивительно человеческие лапки, трогал пальцем тонкие горлышки, а потом отпускал, полагая, что они расскажут про него другим.
