Милюль корила бесчувственную реальность, подсовывающую ей разнообразные обманки, вместо того, чего она хочет. Она ругала себя за тупость и несообразительность, а сама всё плыла и плыла вдоль берега, пока не заметила, как невидимая сила движет её гораздо шибче, чем может плыть она сама. Удивляясь этой перемене, Милюль прекратила дрыгать ластами, но течение несло её навстречу лысому бетонному берегу. Пару раз Милюль прокрутило в мелких, неожиданно возникающих воронках, снова вынесло на прямую и, наконец, с грохотом и бурлением впёрло в тёмную трубу, где перевитая жгутами вода с невообразимой скоростью неслась по тоннелю.
– Так это был пруд! – сообразила Милюль, кувыркаясь и захлёбываясь в стремнине.
До чего неприятно лететь сквозь непроглядную тьму! И страшно представить, как здесь, в гремящем мраке её может садануть о любое твёрдое препятствие, и тонкая лягушачья черепушка разлетится на тысячи кусков. Тогда конец путешествию, а Милюль уже поняла, что в её жизни началось самое главное: путешествие к заветному морю.
Именно здесь, в беспорядочном движении наперегонки с собственным страхом, Милюль непостижимым образом смекнула, что все воды, текущие вниз, приходят в конце концов туда, куда стремится она сама. Мчась мимо гулких невидимых стен, она решила: «Я буду плыть по течению! Пока я живу лягушкой, я буду стремиться к тому, чего безумно желаю как человек! Пусть пройдёт ещё двадцать один год, но к тому времени, когда придётся проснуться вновь, я проснусь сама собою, не куском чьей-то чужой жизни, не обрубком несостоявшегося «я», а целым, самостоятельным существом, у которого есть прошлое, но главное, есть и будущее!»
Её выплюнуло из трубы в быструю мутную речушку, течение которой постепенно замедлялось, речушка становилась шире и впадала в следующий пруд, заросший водорослями и тиною. Появились вокруг знакомые рожи соплеменников, старательно орущие о себе. Каждый орал как умел. Кто-то громче, кто-то искуснее, но скучно было Милюль от однообразия тем их песенного творчества. Никто из них не умел придумать ничего принципиально нового. Мимо! Дальше и дальше, не задерживаясь на одном месте. Она искала текущую воду среди стоячей. Оказавшись в плену нового течения, пугалась до беспамятства, но наперекор страху, возобновляла движение к цели.
Серый туман окутывал реки и озёра, а Милюль плыла. Дождь плясал по воде, утыкивая её мелкой сетью холодных игл, но Милюль двигалась и под дождём. Милюль продолжала плыть, когда наступала ночь и огромная луна надувалась от удивления, видя необъяснимое для всего сущего упорство одинокой лягушки. Кто сосчитает, сколько раз подвергалась она риску быть съеденной, пойманной, раздавленной, разрубленной, уничтоженной самыми разнообразными и немыслимыми способами? Она научилась держаться в тени свисающих над водой кустов и с замиранием сердца торопилась преодолеть открытые пространства, над которыми в любой момент могла появиться голодная зоркая птица. Милюль научилась пользоваться досками, брёвнами и прочей плавучей всячиной, влекомой течением реки.
В незыблемом покое гигантского водохранилища Милюль поджидала жуткая депрессия, и даже отчаяние от нереальности преодоления такого огромного стоячего пространства. Если бы не память, если бы не опыт, накопленный Милюль за время путешествий по рекам и водоёмам в облике человека, она не нашла бы ни сил, ни соображения для того, чтобы продолжать путь.
Жёсткая встречная струя смыла Милюль с уступа на борту попутного катера и режущие воду винты чуть не перемололи её в пыль. Жуткие чудовища всплывали из глубин и норовили проглотить Милюль зубастыми ртами. Через препоны и напасти длился и длился её нескончаемый путь к великой цели, которую не в состоянии вместить никакое сознание. Не только вместить, но даже представить. Милюль двигалась к морю.
Ритмично и громко шлёпали по песку многие ноги. По пляжу маршировали взрослые раки. Глядя на стройную шеренгу, старик подумал: «Что за день такой? Все маршируют! Ладно ещё, дети, им простительно. Когда маршируют дети, они мнят себя удалыми воинами древности, чья сила в единстве и слаженности действий. Если же начинают маршировать взрослые, то всем здравомыслящим ракам вокруг становится так же стыдно, как если бы великовозрастные тёти наладились играться в дочки-матери и баюкать тряпочных кукол».
Строй взрослых раков подошёл к большому камню и по команде: «Стой! Ать-два!» – встал пред лицом пожилого сказочника.
