— Я за тобой. Глеб ищет тебя по всему кораблю.
Она молчала, и он понял: за этим молчанием что-то стоит. Наконец встряхнула головой:
— Пусть ищет.
Не зная, что ответить, он наконец сказал: — Да?
— Да. Юра, знаешь, нам надо поговорить.
— Нам? В смысле, мне и тебе?
— Да, мне и тебе. Ты не боишься ветра?
— Нет.
— Тогда отойдем к леерам.
Они подошли к леерам. Внизу, у далекого борта, гуляла океанская волна. Начинался шторм, но на ходе крейсера это почти не отражалось. Навалившись на леер, Алла разглядывала белую рябь, рассекаемую металлом огромного борта. Сказала:
— Знаешь, нам с тобой вместе осталось быть всего несколько дней.
— Да? — Он понимал, что отвечает машинально. — Почему?
— Скоро конец перехода.
Он не знал, что сказать. Впервые в жизни в самом деле не знал, что сказать. Он только понимал, что она хочет дать понять этим, что ей жаль, что они расстаются.
Ее волосы, отбрасываемые и сжимаемые ветром, изредка попадали на глаза, и она досадливо откидывала их. Он понял: от сказанного Аллой, да и вообще от того, что они встретились наедине, у него мутится в голове. Подумал: черт, этого еще не хватало. Наконец выдавил:
— Ты что, не остаешься на яхте?
— Нет. Да и, думаю, ты тоже не останешься на яхте.
— С чего ты взяла?
— Взяла. — Быстро посмотрев на него, отвернулась. — Юра… Я долго пыталась оттянуть этот момент…
Что она имеет в виду? Она пыталась оттянуть какой-то момент. Стараясь не глядеть на нее, спросил:
— Какой момент?
— Этот момент, который наступил сейчас… Или даже вообще не говорить тебе этого… Я боролась с собой, боролась изо всех сил…. Но поняла: я должна сказать тебе это в любом случае. В любом. Именно сейчас. Потому что потом будет поздно. — Отвернувшись, подставила лицо ветру. — Молчишь?
— А что я должен сказать?
— Неужели ты все еще ничего не понимаешь? — Снова отвернулась. — Я тебя люблю.
Вдруг понял: она плачет. Плачет молча, слизывая слезы. Обняв ее за плечи, сказал:
— Алла… Алла, ну ты что? Вырвалась:
— Отпусти… Сейчас же отпусти меня… Немедленно пусти… Он отпустил ее. Утирая слезы руками и все еще всхлипывая, сказала, уворачиваясь от ветра:
— Да, я люблю тебя, люблю… Но это не дает тебе права обнимать меня… И вообще что-то делать… Молчи… И слушай…
— Но, Алла…
— Молчи. Слушай все, что я тебе скажу… Слушай и ничего не отвечай. Понял?
— Хорошо. — Он чуть отодвинулся. Достав платок, она долго вытирала глаза. Сказала, не глядя на него:
— Я самый несчастный человек на земле, понимаешь?
— Почему?
— Молчи! Слышишь, молчи? Иначе я уйду.
— Хорощо, молчу.
— Впервые в жизни я встретила такого, как ты. Впервые в жизни. Но я не могу ничего. Ничего, что я хочу. Я не могу даже признаться тебе в любви. Не могу тебя поцеловать. Не могу мечтать, чтобы ты предложил мне выйти за тебя замуж. Я ничего не могу, ничего, ничего, ничего… Я растоптана. Растоптана жизнью, понимаешь? — Внезапно разрыдавшись, уткнулась лицом ему в грудь: — Я растоптана, понимаешь… Растоптана… Я ничего не могу… Ничего… Ниче-е-е-в-ооо… — Она тряслась в рыданиях, беспомощно, по-детски дыша ему в грудь.
— Но почему? — Боясь обнять ее, он осторожно прикоснулся руками к ее плечам: — Алла, почему?
Отстранилась. Сказала, не глядя на него:
— Я не могу тебе этого объяснить… Не могу, понимаешь? Он молчал. Он ведь сам многого не мог ей объяснить. Подняв голову, сказала:
— Ладно. Пойдем в Ленкину каюту. Не хочу, чтобы нас кто-то увидел. Пойдем, у меня есть ключ.
Он пошел за ней. Открыв дверь каюты, она пропустила его. После того, как он вошел, заперла дверь. Глубоко вздохнув, сказала:
— Страшный у меня вид?
— Да нет. Как у тебя может быть страшный вид?
— Подожди, приведу себя в порядок. Я зареванная как не знаю кто.
Ушла в ванную, некоторое время он слышал звук льющейся воды. Наконец, выйдя, села на койку. Кивнула:
— Садись.
Он сел на стул.
— Хочешь чаю, кофе? — спросила она. — Выпить чего-нибудь?
— Спасибо, нет.
— А я немножко выпью. Чтоб успокоиться. Ладно?
— Конечно.
Достав из шкафчика бутылку коньяка, налила рюмку, выпила. Улыбнулась:
— Извини. Просто со мной что-то случилось. — Помолчала. — Знаешь, сейчас я вывалю на тебя все свои женские капризы. Если не вывалю, потом я себе этого никогда не прощу. Не обижайся, ладно?
— Какое я имею право обижаться?
— Имеешь. Но сначала, до капризов — о Глебе. Насчет Глеба, знаешь: просто уж это так случилось. Случилось, и с этим уже ничего не поделаешь. Не знаю, интересует тебя это или нет, но… — Закусила губу. — Ладно. Я ничего не хочу объяснять тебе о Глебе. Ничего. Забудем о Глебе. Я-то уж точно забуду о нем через несколько дней — навсегда. — Усмехнулась: — Вообще, то, что я объясняю тебе что-то о Глебе, должно быть стыдно. Но мне ничуть не стыдно. Мы ведь с тобой тоже расстанемся через несколько дней. И тоже навсегда.
Он попытался понять, что могут означать ее слова. Сказал:
— Может, не расстанемся?
— Расстанемся. Я знаю точно. Но прежде чем мы расстанемся, я хочу сказать тебе, как ты меня мучил. Я понимаю, что не имею на это права. Но хочу, чтобы ты всегда, всю свою жизнь помнил, какую ты мне причинил боль.
Ошарашенно посмотрел на нее:
