Прости, любимая. Прости, что оставил, что не поддерживал тебя все эти месяцы. Тебе было тяжело, знаю. Ты пошла на огромный риск. Снова. Пошла на этот шаг, чтобы родить ребенка. И умерла…
Как маленький ребенок, продолжаю стучать по стеклу и… плакать. От боли в душе, которую сжигают в данную минуту. Которая сгорела дотла в один миг, когда искры из Евиных глаз потухли раз и навсегда.
Никто не пытается остановить, чтобы, не дай бог, не разбил стекло, никто не обращает внимания. Остаюсь в полном одиночестве в этом гребаном предбаннике. Один на один со своим горем.
Почти.
— Олег Дмитриевич, держите, — ко мне подходит Эльвира Викторовна с маленьким свертком. — Девочка. Так понимаю, ваша.
В руках врача спеленатый ребенок. Совсем крошечный, поменьше, чем Марк, когда я увидел его впервые. Малышка смотрит в разные стороны, но только через несколько секунд фокусирует взгляд на мне, когда я беру ее на руки. Глаза темные, мутноватые. Цвет еще неясен, но я уже знаю, чьи они.
Евины…
Ты всегда останешься моей любовью, моим страданием. Моей болью. Той, кто в один прекрасный день оживила меня, а через некоторое время разрушила.
Раз-раз. Меня слышно? Конечно, слышно. Микрофон в мыслях не нужен. Итак, на чем я остановился? Не помню, если честно. Тогда начнем с самого начала.
Меня зовут Олег Соломонов. Я знаменитый художник, и мне сегодня исполняется тридцать пять лет. Знаете, похоже на приветствие в клубе анонимных алкоголиков, но, судя по состоянию, в котором я нахожусь, лучше бы запил, нежели жил так, как сейчас.
Моя жизнь остановилась в тот момент, когда я потерял самого дорогого человека на свете. Ту, кого любил всем сердцем и всей душой.
Ту, кто не прожил миллиард секунд, в отличие от меня…
Я всегда буду помнить ее медовые глаза, которые при свете солнца загорались блеском, буду помнить шелковистые длинные волосы, гладкую кожу, особенно после душа. Буду помнить от макушки до пят. Каждую черточку на идеальном миловидном лице, каждую родинку, все шрамы на спине, которые убрали давным-давно. И наше знакомство тоже. Оно так сильно отложилось в памяти, что вывести невозможно.
Знаю, Ева всегда будет со мной. В моем сердце, в моей душе и в глазах нашей дочери. В таких же медовых и блестящих, как у мамы. Сейчас она смотрит на меня, улыбается еще беззубым ротиком. Широко-широко.
Она никогда не узнает о своем появлении на свет, о том, что в день ее рождения хотел застрелиться. Не узнает, почему у ее мамы не темные волосы, как у нее самой, а светлые, почему чужие руки укачивают перед сном, а родные никогда не коснутся ее. И меня.
Никогда не узнает, каково это терять самого близкого на свете человека и жить с ранами на сердце.
С ранами, которые не заживают даже спустя миллиарды секунд…
Ебаный рот!
Ева мертва! Она умерла! Вашу ж мать!
Нет! Я не мог ее потерять! Нет! Нет!
Почему я в палате? Почему не рядом с ней? А где ребенок? Где маленькая Ева? Куда они ее дели? Только не говорите, что и у нее проблемы со здоровьем начались! Не переживу этого!
В голове так много вопросов, но ответы на них найти не могу. Тело реагирует быстрее, чем разум. Выбегаю из палаты, направляюсь к медсестре у стойки регистрации. Хочет уйти, но я не позволяю, чуть ли не накинувшись на нее.
— Скажите, где мой ребенок?
— Какой ребенок? — молодая девушка ошарашенно оглядывает меня как пациента из психиатрии.
— Ева Германова.
— А! Сердечница? В третьей операционной, готовят к операции.
— К какой? — теперь моя очередь удивляться, потому что я ни хрена не понимаю. Она же умерла у меня на глазах. Умерла, оставив мне ребенка. И я спрашивал именно о малышке, а не о…
Так, стоп!
— Кесарево сечение. Подождите в коридоре, через час проведаете пациентку.
Не верю. Ни единому слову не верю. Она несет какую-то херню! Ахинею! Да как хотите называйте, но эта женщина меня обманывает! В третьей операционной, значит?
— Вы куда? — кричит вдогонку девушка, но я, не оборачиваясь, иду по знакомому пути, в знакомую операционную, где когда-то решалась жизнь моих девочек. Неоднократно. Если она снова умрет, я этого не переживу.
Хотя нет, не иду — бегу. Как можно быстрее, чтобы успеть. Чтобы убедиться, что моя надежда не умерла. Что медсестра не решила поиграть со скорбящим человеком и сказала правду.
Что те эмоции — просто сон…
— Ева! — влетаю в предбанник, где два врача в халатах моют руки, глядя на меня удивленно. Срать на них хотел, там за стеклом кто-то есть. — Ева! Где она? — ногой толкаю дверь напротив, вдыхая приторно-холодный воздух операционной.
— Вы с ума сошли? Вам нельзя сюда! — различаю стальной голос Эльвиры Викторовны, которая стоит около моей девочки в полной экипировке, загораживая ее.
— Где Ева?
— Олег Дмитриевич! У нас идет операция! Выйдите немедленно!
— Я забираю ее! Не отдам, ясно! — хочу зайти уже в саму операционную, а не стоять на месте, но мне загораживают путь.
— Вы хотите забрать вашу подопечную с раскрытым брюхом? Выйдите, иначе охрану вызову!
— Олежа… — едва слышно шепчет родной голос. По которому я так соскучился. Мелодичный, тонкий.
