Потому что однажды я проснулся в одной кровати со своей девочкой, а рядом с нами спала в маленькой люльке наша дочь. И я, глядя на самых родных в мире людей, подойду к окну новой квартиры, посмотрю на пасмурное небо и прошепчу:
— Спасибо…
Пять лет спустя
Время летит, а мы даже не замечаем этого. Бах, и пролетело детство, юность, молодость. Ты проживаешь свою жизнь спокойно, без изменений, а потом происходит то, что навсегда накладывает на душу заметный отпечаток. До сих пор помню эти моменты. Те секунды счастья и разочарования. Горя и неземной страсти, которая подарила лишь одна женщина.
И боли, перерастающей в успокоение…
Вокруг, как всегда, толпа народу. А как иначе? Благотворительная выставка все-таки. Уже подготовленная, продуманная и связанная не с подставной компанией, выкачивающей деньги из наивных людей, а честная, с хорошей репутацией. Ева выбирала сама, хотя работать с американским фондом оказалось для нее сложнее. Да и вообще переезд выдался непростым, но за эти годы мои девочки привыкли к бешеной среде Нью-Йорка.
Все это ерунда по сравнению с адаптацией детей. Первый год мотался туда-сюда, пока у Евы не истек запрет на выезд, потом переехали в новую квартиру, чем-то похожую на нашу московскую. К тому времени Марк более-менее понимал расклад, осознавал, что родители больше не будут вместе. Я даже не думал, что они когда-то подружатся с маленькой Евой, но чудеса случаются.
Я общался с сыном, как положено по закону, благо жили недалеко, да и Яна не препятствовала, особенно после свадьбы с каким-то местным бизнесменом. Часто оставляла Марка с ночевкой, а тот и не сопротивлялся, даже наоборот — радовался.
— Пап! — ко мне подбегает маленькое чудовище. Ну ладно-ладно, сын в смокинге вместе с темноволосой девочкой. — А мы с Евой пузырьки лопнули! Вон там, — он показывает на зал с сотнями мыльных пузырей. Идея не моя — Сантьяго. Вложил свою лепту в эту выставку.
— Какие вы молодцы. Потом покажете мне?
— Да! — довольно крикнули мои отпрыски и побежали обратно в темно-синий зал. Точнее, Марк побежал, а Ева взглянула на меня очень внимательно и спросила:
— Пап, а о чем ты думаешь? Ты какой-то грустный.
Порой она так похожа на свою маму. Это видно не только в медовых глазах, не только в миловидном личике и темных длинных для пятилетней девочки волосах. Ко всему спектру добавляются характер, чувства, эмоции. И проницательность.
— О том, какие вы у меня красивые и умные, — сажусь перед малышкой Евой и всматриваюсь в знакомые черты лица.
— Это мама? Она тут очень красивая, — указывает маленьким пальчиком на портрет позади нас.
На самом деле я планировал абстракцию. Начал писать ее сразу после выписки Евы. Хотел отобразить все чувства, которые пережил в тот роковой день. О сне, об испытанных эмоциях, о страхе, дежавю. О боли, когда глаза моей девочки перестали сверкать.
Вот и описал в одной картине. Закончил спустя пять лет. И она получилась идеальной, вобрала в себя все мои эмоции. Все, до последней капли. Так и остались там.
— Да, милая, это она.
— А почему она называется «Миллиард секунд»? — любопытствует дочь.
— Потому что, милая, миллиард секунд — это почти тридцать два года. Вот я тридцать два года жил обыденно, рутинно, и только по истечении этого времени осознал смысл своей жизни. Любовь неподвластна подсчетам, она либо есть, либо ее нет. Даже если пройдут сотни миллиардов секунд, это ничего не изменит. И если она родилась в сердце, очень важно не потерять ее и биться за свою половинку до конца.
Какое-то время молчим, смотрим на картину, спрятанную за прозрачным стеклом. На округлое лицо с чуть полными щечками, на большие глаза, светящиеся чистейшим золотом в переливе с бронзой, на руки, сложенные около груди. На множество осколков вокруг разбросанных в разные стороны прядей волос, словно на них дует ветер. И на часы, сжатые в ладошках.
— Ты такой глупый. Разве за любовь бьются? Ее нужно получить, — хихикая, она убегает вслед за братом.
Возможно, я действительно глупый, но, не будь я таковым, не получил бы то, что имею сейчас.
— Ты опять попытался объяснить возникновение любви? — около меня появляется моя малышка. Точнее, она уже не малышка, а взрослая женщина в красивом красном платье в пол и с элегантной прической. Выросла за эти годы, однако озорной блеск в глазах остался при ней.
— Именно, — улыбаюсь, прижав свою девочку ближе.
— Она еще маленькая, — говорит с легкой усмешкой. — Когда ей исполнится восемнадцать, может, поймет нас.
— О, нет! Я не хочу, чтобы она чувствовала то же, что и я в день родов, — припоминаю тот кошмар наяву.
— Не будет, пока мы рядом.
Ева притягивает меня ближе и касается моих губ своими. Успокаивающе. Пока нас никто не видит. Но мне плевать. Пусть хоть сутками наблюдают, фотографируют, выставляют в свои желтые газетенки. Сейчас имеет значение только моя нежная девочка. Моя красавица. Только моя.
— Ты лучшее, что произошло в моей никчемной жизни, — шепчу, глядя в золотистые сверкающие глаза любимой жены.
— Мы всегда останемся друг для друга лучшими. Пока смерть не разлучит нас.
