– Третье ты подготовил не мешкая. Необходимо было избежать подозрений, направив их на другого. Но на кого? И тут подвернулся удачный случай. Фелисьен переплыл пруд на лодке, чтобы навестить меня и утешить. Проведя со мной два часа, он вернулся тем же путем, но кто-то увидел, как он поднимается от пруда по тропинке, и узнал его. Примерно в то же время ты вышел из «Клематисов», а следом – Симон Лорьен. На допросе тебя спросили, откуда, по твоему мнению, появился нападавший. И что же ты ответил? «Мне показалось, что он шел по тропинке». С этой минуты подозрение падает на Фелисьена, который молчит и даже не пытается себя защитить. Поскольку объяснить свое присутствие на пруду он может, только сознавшись, что я принимала его у себя в спальне, он все отрицает, говорит, что не выходил из дома… и в конце концов его арестовывают. Итак, у тебя появилось поле для маневра. Однако… Однако я начинаю задумываться…
Роланда помолчала, а потом глухо повторила, задыхаясь все сильнее:
– Да, я все время думаю об этом… Эта мысль не оставляет меня ни на минуту. Во время похорон я положила руку на гроб и поклялась Элизабет отомстить за нее… Поклялась, что моя жизнь будет посвящена только одной цели и что я всем пожертвую ради этого. Вот почему я пожертвовала Фелисьеном. «Оглянитесь вокруг, – сказал мне месье д’Аверни, – и не отмахивайтесь от своих подозрений». Вокруг? Но вокруг меня нет никого, кроме Фелисьена и тебя. Фелисьен невиновен, у него нет причин убивать Элизабет, так что остаешься лишь ты, Жером! Внимательное чтение дневника сестры пробудило во мне воспоминания. Так, я вспомнила, что когда Элизабет собиралась спустить лодку на воду, чтобы совершить с тобой обычную прогулку по пруду, ты был странно угрюм, погружен в себя. Жаловался, что не имеешь доходов. Ты переживал за будущее, а моя бедная сестра вынуждена была утешать тебя перспективой скорого получения наследства… Тогда, впрочем, никакие подозрения меня еще не тревожили. Да, конкретных подозрений не было, но я вообще ко всему и всем на свете отношусь с недоверием… даже к месье д’Аверни, хотя именно он обнаружил, что сваи были подпилены заранее. Я ни с кем не делилась своими мыслями. Дело Симона Лорьена и Бартелеми меня нисколько не интересовало. Когда ты, выздоровевший, покинул клинику и появился у меня – вспомни! – мы проводили время в молчании. Я и не думала задавать тебе вопросы, подозревать… Не было никакого предчувствия, никаких задних мыслей о твоей роли в произошедшем. Но однажды…
Очевидно, Роланда собиралась с мыслями. Наконец, шагнув к Жерому, она произнесла:
– Однажды мы сидели с тобой на лужайке и читали. В пять часов ты собрался уходить и, прощаясь, взял меня за руку. Но твое рукопожатие длилось на две-три секунды дольше обычного. Это не был ни знак дружбы, ни знак печали об Элизабет. Нет, это было другое: напор мужчины, который стремится выразить свои невысказанные чувства. Это было почти признанием и одновременно призывом. Какая неосторожность, Жером! Надо было выждать год или два, прежде чем предпринимать такую попытку. Но ведь миновал всего месяц! С этого дня я удвоила внимание. Если рядом со мной, в самом близком кругу находился виновный, то им мог быть только тот, кто через месяц после смерти невесты перенес внимание на ее сестру. Это была всего лишь догадка. А разгадка таилась в тебе, во мраке твоей души, в том, что ты знал и чего желал. Отныне я ежечасно наблюдала за тобой, как наблюдают за преступником, и размышляла о всех событиях, которые связывали нас двоих и Элизабет. Мало того, чтобы поощрить тебя и поймать в ловушку, я притворилась, что принимаю любовь, о которой ты мне все время толковал. Ты, судя по всему, поверил, что она взаимна, и в конце концов полюбил меня по-настоящему, утратив хладнокровие.
Роланда понизила голос:
– Да! Но видишь ли, как ни печальна была моя тогдашняя жизнь, уверенность росла во мне с каждым днем. Теперь я знала, что отомщу за Элизабет. И очень боялась, что кто-нибудь раскроет мою тайну! Я хранила ее в себе, как сокровище. Я даже сначала отказалась принять Фелисьена, когда он вышел из тюрьмы, и не стала разубеждать его в том, будто предала и его, и Элизабет. И только позднее, узнав, что он хотел покончить с собой, я испугалась и, придя к нему ночью, все рассказала. Затем мне доверилась Фаустина, поведав о своей ненависти и о планах мести, а я взамен поделилась с ней своими подозрениями о том, кто убил ее любовника. Подозрениями? Нет, следовало бы сказать – неопровержимыми доказательствами. Именно так сказала Фаустина, выслушав меня. А ты жил в доме своей жертвы, гулял по ее саду, проходил мимо разрушенных тобою ступенек и ухаживал за мной – ее сестрой, говоря мне те же самые слова, что и Элизабет всего несколькими неделями раньше. О лицемер, да как ты мог?..
Ей снова, на пределе сил, удалось взять себя в руки, и она продолжила:
