– Распни его! – кричали хлеботорговцы. Кто станет покупать у нас хлеб, если он пятью караваями накормил пять тысяч человек?
– Распни его! – неистовствовали книжники и законники. Отвергнуть законы, по которым жили наши деды и прадеды; законы, по которым живёт всё цивилизованное человечество.
– Распни его! – визжали фарисеи и саддукеи. Страшно подумать, что будет с нами, если за ним пойдёт народ.
– Распни его! – злобствовали аристократы. Жалкий оборванец смеет утверждать, что: "Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в царство Божие".
– Распни его! – согласно бубнили крестьяне и ремесленники. Разве богатые добровольно отдадут награбленное? Разве заставишь их честно работать? Опять смута? Опять война?
– Распни его! – гоготали клиенты и параситы. Лишить нас такой красотки. Бедная Мария Магдалина: совсем зачахла у этого плотника.
– Распни его! – вдохновенно вопили художники и поэты. Воспевать вонючего раба, ковыряющего мотыгой землю; тратить белопенный каррарский мрамор на презренного гончара, лепящего из грязи кухонные горшки.
– Распни его! – бесновались нищие. Если не станет богатых, то кто подаст нам милостыню?
– Распни его! – заходились пеной расслабленные и прокажённые. Не нужно нам его исцеление. Что мы будем делать? Ни земли, ни профессии.
– Распни его! – шипели старейшины и первосвященники. Новая религия, новая церковь, новые служители. А мы куда?
– Распни его! Распни его! – гудела многотысячная толпа.
Лишь Он молчал.
"Господи, прости их, ибо не ведают, что творят".
И его распяли.
Давно это было. А как знакомо.
Как знакомо.
Дачный вариант
Чем-чем, но силой господь Петра не обидел. Подков он, правда, не ломал и кочерёг не гнул, не без основания считая подобное занятие баловством, но двухпудовкой крестился играючи.
Мужик он был рослый, плечистый и, как почти все сильные люди, несколько медлителен в принятии решений…
Утро было чудесное: ярко светило солнышко, лёгкий морозец приятно пощипывал щёки, ослепительно-белый снег весело поскрипывал под сапогами. А вокруг сосны и ели, покрытые пушистым искрящимся на солнце инеем. И воздух…
Рай, да и только.
Пётр бодро шагал по утоптанной дорожке, предвкушая, как он придёт на участок, откроет дверь небольшого любовно отделанного домика, затопит печь и, открыв дверцу топки, сядет перед ней на скамеечку.
Хорошо мечтается у огня. Почему не помечтать? Дел никаких нет и его визит на дачу чисто проверочный. Посмотреть всё ли в порядке да снег расчистить. А, если честно, то ради этих нескольких часов у огня он и приехал сюда за тридцать километров и, вот, топает третий километр от автобусной остановки.
Дверь открылась легко. Раньше зимой она разбухала от сырости, и её заклинивало, но этим летом он, наконец, выкроил время и перевесил дверь заново.
На крылечке Пётр старательно стряхнул с одежды снег и, пройдя через веранду, вошёл в комнату. Он не сразу сообразил, что, собственно говоря, произошло. Удивило то, что в комнате было тепло, лишь потом Пётр заметил трёх незнакомых людей, по-хозяйски сидевших за его столом. Двоих мужчин и женщину.
Не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы определить в них бомжей. Худые, грязные, оборванные, с пропитыми лицами. Мужчины бородатые, женщина, наверное, забыла, когда в последний раз расчёсывала волосы. Немолодые. Но и не старые. Его, Петра, лет. Хотя у бомжей трудно определить возраст.
Пётр застыл у порога, изумлённо разглядывая непрошеных гостей. А они попивали чаёк из его чашек и блаженно щурились на застывшего столбом хозяина.
– Чего стоишь? – вальяжно откинулся на спинку стула один из бомжей.– Садись, попей чайку с дороги. Замерз, небось? Эльвира, плесни чайку человеку. Да садись ты. Чего стоишь? В ногах правды нет. Не серчай, что без спросу дом заняли. Где тебя искать, а жить нам где-то надо? Не звери же мы, чтобы в снегу ночевать. А у тебя печка больно хорошая. Кинул чуток дровец и спи всю ночь. Замечательная печка. Сам клал?
– Сам,– только и нашёлся сказать Пётр.
– Молодец,– похвалил его бомж.– Золотые у тебя руки. Ты не думай, я толк в этом деле имею. У меня дед был печником. Я и сам могу сложить: хошь голландку, хошь шведку, хошь русскую.
– Да не волнуйся ты,– вмешалась Эльвира.– Ничего мы у тебя не тронули. Дровец немного взяли. А так всё в порядке. И спим мы на полу.
Оттого, что в доме всё цело и спят они на полу, Петру легче не стало, но он никак не мог сообразить, что ему делать.
Вышвырнуть их вон? Вроде и жалко. Действительно, люди. Какая-никакая, а женщина с ними. Куда её на мороз? И что, если они сожгут дом в отместку? С них не убудет.
Но и оставлять их в доме не резон. Для них он, что ли, старался, над каждой дощечкой корпел? Опять же грязь. И вонь.
