Мне понравились ее слова, особенно потому, что я знал – это не просто слова, она так и поступит. Я решил – это мне только на пользу, меня будет удерживать мысль, что, если сорвусь, сразу буду наказан за свои грехи. Мы поженились, прожили несколько лет душа в душу, решили обзавестись детьми, и она забеременела. В это самое время я познакомился с молодой адвокатессой, которая вела дело в моем суде. Она была очень симпатичной, и нас потянуло друг к другу. Чем больше мы узнавали друг друга – исключительно в рабочей обстановке, тем сильнее нас тянуло друг к другу. Как-то раз сидел я вечером у себя в кабинете, работал, и тут зашла она. Она выиграла дело, по которому я ее консультировал. Принесла бутылку шампанского и два бокала. Я сознавал, что мне не следует пить, но был настолько уверен в себе, что решил – от бокала шампанского беды не будет, и выпил бокал. Потом еще несколько бокалов. Потом мы занялись любовью на моем рабочем столе. Потом я пошел домой к своей беременной жене. На следующий день все повторилось, и на следующий, и на следующий. Вскоре оказалось, что пью я каждый день, а каждый вечер провожу со своей подружкой. Я, можно сказать, предал свою жену и нашего будущего ребенка. Завел бутылку бурбона, которую прятал под креслом. Мог во время заседания плеснуть в стакан и выпить. Делал вид, что это вода, и пил залпом, как воду. Допускал в работе много ошибок, выносил неправильные приговоры. Пытался завязать, но не мог. Однажды во время заседания я вырубился, а очнулся уже в своем кабинете. Коллега сообщил мне, что, пока я был в алкогольном беспамятстве, моя жена родила. Я немедленно поехал к ней, сказал, что простудился. Она все поняла, но позволила мне солгать. Когда она оправилась после родов, я забрал их с ребенком домой и там рассказал ей правду. Умолчал только про подружку. Потом собрал вещи и поехал сюда.
Он глубоко вздыхает.
Моя жена приедет на следующей неделе, чтобы участвовать в Семейной программе. Я собираюсь рассказать ей всю правду о себе. Я готов к самому худшему и считаю, что заслужил это. Я второй раз опустился, и это ужасно, я считаю это худшим преступлением, которое мужчина может совершить по отношению к своей семье. Я проклинаю себя, мне стыдно, очень, очень стыдно. Мне доводилось приговаривать людей к смертной казни. Я считаю, что сам заслуживаю смертного приговора. Понимаю, это звучит мелодраматично, но я действительно так считаю.
Он качает головой.
Мне так стыдно, что я не уверен, смогу ли жить дальше. Я не очень хорошо знаю тебя, но мне кажется, что у тебя похожие проблемы. Я вижу, как ты меняешься на глазах, значит, находишь какой-то способ справляться с ними. Если я спрашиваю тебя, как ты это делаешь, то лишь потому, что хочу вернуть себе надежду. Я верю в Бога, но, похоже, Бог больше не верит в меня. Если ты можешь чем-то помочь мне, то, прошу тебя, поделись.
Я улыбаюсь.
Чему ты улыбаешься?
Смешно, что ты, федеральный судья, просишь совета у меня.
Здесь мы все равны. Что судья, что преступник, что пьяница, что наркоман.
Да, пожалуй.
Можешь ты мне что-нибудь посоветовать, Джеймс?
Мне помогли две вещи.
Какие?
Пункт первый – Леонард.
Финансовый директор Западного побережья?
Я смеюсь.
Да, он самый. Тебе стоит поговорить с ним. Скажи, что тебя послал я и попросил рассказать о том, что надо держаться.
Держаться за что?
Вот его и расспроси.
Хорошо. А второй пункт?
Ты видел, как я читаю эту книжку?
Я указываю на «Дао дэ цзин». Она лежит на тумбочке.
Да.
Секунд через тридцать я смоюсь через это окно, что возле твоей кровати.
Майлз смеется.
Когда останешься один, возьми эту книжку и почитай. Может, тебе покажется, что это чепуха, может, это и в самом деле чепуха, но, на мой взгляд, ничего лучше я не читал.
Почему ты так считаешь?
Просто я улавливаю в ней смысл.
Попробую.
Я встаю, направляюсь к его кровати.
Не пропустишь меня?
Он отодвигается в сторону.
Я не спрашиваю, куда ты собрался и зачем.
И правильно.
Будь осторожен, чтобы тебя не поймали.
Я открываю окно, шагаю на подоконник, закрываю окно. Сразу охватывает холод. Пронизывающий, острый, злой. Он кусает меня в лицо, впивается в руки, как сотня рассерженных муравьев.
Я пускаюсь в путь. Иду быстро, держусь подальше от фонарей и окон. Мрак дает мне чувство защищенности, силы, неуязвимости. Знаю, что во мраке меня не поймают.
Нахожу нужную тропинку, она приводит меня к укрытию. Сворачиваю, продираюсь, как обычно, через гущу ветвей, через вечнозеленые заросли.
Спешу. Ум рисует картинки ближайшего будущего, когда я окажусь в объятиях Лилли. Какая-то ветка когтями, как ястреб, впивается мне в щеку. Царапает кожу, не очень глубоко, но чувствительно.
Я оказываюсь в укрытии, она уже там. Сидит на мерзлой земле, закутавшись в одеяло, бледная кожа светится. Она улыбается, встает, ничего не говорит, делает шаг навстречу, распахивает одеяло, укутывает меня одеялом, окутывает меня собой. Целует меня в щеку, в ту, которая целая, крепко обнимает. Руки у нее тонкие, но сильные. Она шепчет мне на ухо.
Я так рада, что ты пришел.
Я тоже.
Я скучала.
Я тоже.
Она немного отодвигается.
Давай сядем.
