Однажды мне потребовалось встретиться с ним, обсудить какой-то вопрос, и я приехал к нему. Я не был у него несколько месяцев, и, когда переступил порог дома, меня чуть не стошнило. На подзеркальных столиках валяются скрученные купюры со следами кокаина, повсюду бутылки и банки, в каждой комнате груды мусора, блондинки с большими силиконовыми сиськами спят на диванах и возле бассейна. Я прошел к нему в комнату, он сидел там с парой девиц и кучей отравы. Я прогнал девиц, его вывел к бассейну, усадил, посмотрел ему в глаза и сказал – Мики, тебе должно быть чертовски стыдно за себя. За то, как ты живешь, ты ведь оскверняешь память своей жены. Джина уж точно не такой жизни желала тебе, и если сейчас она смотрит на тебя с небес, то наверняка заливается горючими слезами.
Он ни слова мне не ответил. Просто развернулся и ушел из дома. Я понятия не имел, куда он ушел, ничего вообще о нем не слышал, поэтому начал оплакивать его. Оплакивал его я примерно так же, как он Джину. Напивался, торчал, делал много всяких глупостей.
Примерно через год сплю я в своей кровати и слышу – в доме кто-то есть. У меня под подушкой на всякий случай всегда лежит пистолет, поэтому я достал его и пошел с обходом по комнатам. Слышу шум на кухне, захожу – там Микеланджело, похудел килограммов на двадцать, выглядит прекрасно, здоровее, чем когда-либо. Он посмотрел на меня и поинтересовался, почему в холодильнике шаром покати.
Я обнял его, спросил, где он пропадал, а он говорит, что был в этой самой клинике, где мы с тобой сейчас. Сказал, что после тех моих слов он решил поехать в пустыню и там вышибить себе мозги, но не смог. Он решил, что если умирать, то нужно это сделать так, как он прожил почти всю жизнь – то есть с честью и достоинством. Он слышал об этой клинике и решил отправиться сюда. Купил карту, приехал из Вегаса и оставался тут, пока не поправился. Потом сел в автомобиль и путешествовал несколько месяцев, повидал Белый дом, и Кей Уэст, и Бурбон-стрит, и Аляску. Повидал все, что мечтал повидать, но раньше не успел. Он приехал ко мне сказать, что собирается в отставку, а мне советует лечь в клинику. Сказал, что эта клиника изменила его жизнь. Сказал, что завязать было нелегко, труднее всего в жизни, но это и самое лучшее, что с ним случилось в жизни, если не считать встречи с Джиной. Он советовал мне последовать его примеру, сказал, что не отстанет от меня, пока я не соглашусь.
Мы провели остаток дня за игрой в гольф и разговорами об этой клинике. Он сказал, что в первый момент после приезда сюда ему показалось, что он совершил большую ошибку. Подумывал уехать, но остался. А через несколько дней ему стало лучше, и он понял – значит, работает. Через месяц он уже не сомневался, что придет в норму. Бывали, конечно, плохие дни и трудные времена, и порой ему казалось, что он сорвется, но время шло, и он справлялся. Он держался стойко, и дело пошло на лад. Перед выпиской он ясно осознавал, что больше не приложится ни к бутылке, ни к чему другому. Он сказал, что выписался с чувством гордости и радости.
В следующие дни мы еще не раз обсуждали то чудо, которое случилось с ним в этом месте, и планировали мою поездку сюда. Через неделю он зашел за мной и позвал на ужин в моем любимом ресторане. Не знаю, как ему удалось все организовать втайне от меня, но он закатил большой прием, на который созвал всех наших друзей, даже кое-кого из Нью-Йорка. Когда мы вошли, они нас уже ждали. Мы ели, пили, нюхали кокаин. Микеланджело сказал, что на следующий день посадит меня в самолет. Через пару часов он собрался уходить. Объяснил, что ему сложновато провести целый вечер в окружении такого количества алкоголя и наркотиков. Он обнял меня, пообещал днем заехать за мной и отвезти в аэропорт. Я тоже обнял его, сказал, что завтра буду готов, что он будет мной гордиться. Он сказал, что не сомневается и верит в меня.
Леонард глубоко вздыхает.
Он развернулся и вышел, пошел к стоянке. Я смотрел, как он ждет свою машину, надеялся, что он оглянется и я помашу ему. Тут подъехал черный «линкольн», окно опустилось. Я понял, что сейчас произойдет, хотел закричать, но не успел даже пикнуть, как раздались выстрелы. Один за другим, один за другим.
Микеланджело упал как подкошенный, и даже после того, как он упал, в него продолжали стрелять. Когда я подбежал, он был уже ранен насмерть, в него всадили шестнадцать пуль, две в грудь, четыре в живот, остальные попали в руки и ноги. Люди бросились врассыпную, все было залито кровью, а он лежал, пробитый шестнадцатью пулями, которые эти трусливые подонки выпустили на ходу из автомобиля.
Голос Леонарда дрожит, по щекам катятся слезы.
