Я держал его, а он истекал кровью. Я держал его и говорил, как люблю его. Он был еще в сознании и даже мог говорить, но понимал, что убит. Перед тем как испустить дух, он приподнял залитую кровью руку и погладил меня по щеке. Посмотрел мне в глаза и сказал – живи с честью и достоинством, уважай память своих родителей. Он сказал – я хочу, чтобы ты исполнил мечту своего первого отца, стал членом того гольф-клуба и играл на том поле, которое подстригал твой отец, чтобы ты жил без наркотиков, как свободный человек. Сделай это ради меня, Леонард. Живи без наркотиков, живи как свободный человек. Будет трудно, мучительно, нестерпимо, но, если решишь, ты справишься. Главное, держись. И он умер, прямо у меня на руках, застреленный, как бешеная собака. Умер у меня на руках.
Леонард не в силах больше сдерживаться. Отчаянные, сильные рыдания сотрясают его, эти рыдания вырываются из раны, которая никогда не заживет. Я не мешаю ему плакать, оставляю с его воспоминаниями, горем, болью. Я мог бы начать его утешать, но это не поможет. Раны, которые невозможно залечить, можно только оплакивать в одиночестве.
Он берет себя в руки, к нему возвращаются апломб, властность, командирские манеры. Он смотрит на озеро, на клубящийся туман и трескающийся лед, но перед глазами у него стоит тот убитый человек.
Я не сел в самолет ни на следующий день, ни позже. Я похоронил Микеланджело рядом с Джиной, я плакал на их могилах, как плакал минуту назад, как плачу каждый раз, когда думаю о них. Потом я заперся на неделю у себя в доме и ебашил до полной потери сознания. Через неделю пришел в себя, но мог думать только об одном – о мести.
Я год потратил, чтобы разыскать подонков, которые убили Микеланджело. Я разыскал этих подонков и тех подонков, на которых они работали, и тех, на которых работали те. Не стану рассказывать, что я с ними сделал, скажу только, что их родня лишилась возможности предать их мерзкий прах земле. Следующий год я провел в пьянстве и на кумарах, да еще пытался пробиться на этот чертов турнир по гольфу в Вестчестере. Ни хера у меня не вышло, поэтому я решил взять паузу и приехал сюда. Если уж не могу исполнить мечту своего первого отца, то хотя бы уважу второго.
Находиться тут мне адски трудно, трудно выполнять все, что положено, гораздо труднее, чем я мог вообразить. Я был развалиной, когда поступил сюда. Не такой, конечно, как ты, но вполне себе развалиной. Каждая секунда казалась пыткой. Сейчас стало полегче, но все равно тот еще пиздец, и тяжелых дней пока больше, чем хороших, и мерзко себя чувствуешь чаще, чем сносно. Я не больно-то разбираюсь в этих Высших силах и Двенадцати шагах, во всем, о чем тут толкуют, но точно знаю – когда совсем невмоготу и кажется, даже еще минуты не протянешь, сдохнешь, нужно просто держаться, сцепить зубы и держаться, и станет, на хер, лучше. Старик был прав, как всегда, его последние слова – чистая правда. Главное, держаться. Главное, держаться.
Леонард поворачивается, смотрит на меня. Я на него.
Я рассказал тебе эту историю по нескольким причинам. Самая важная: когда кончаются силы и кажется, что сейчас сорвешься, просто держись и рано или поздно станет, на хер, лучше.
Мы смотрим друг на друга.
Я тебе уже сказал, малыш, если ты свалишь отсюда, я тебя разыщу и верну. Сколько раз свалишь – столько раз, на хер, верну. Если хочешь, можешь проверить разок, держу ли я свое слово, но я тебе не советую. Самое умное – просто послушаться моего совета. Может, я и кокаинщик со стажем, и первостатейный торчок, и почетный пациент, но я даю тебе дельный совет. Не будь дураком, будь сильным и гордым, живи с достоинством и, главное, держись.
Мы смотрим друг на друга. Я слушаю его, проникаюсь уважением к нему и к его словам. В его словах есть правда. Они пережиты и перечувствованы. Я верю в такие вещи. В правду, в пережитое, в перечувствованное. Вот в это я верю. Главное, держаться.
Как думаешь, ты справишься?
Я киваю.
Да, справлюсь.
Он улыбается.
Значит, драться со мной передумал.
Трясу головой.
Нет, я не буду драться с тобой.
Ты умнеешь на глазах, малыш.
Я усмехаюсь. Отворачиваюсь и смотрю на озеро. Туман разошелся, лед подтаял, сосульки роняют капли все быстрее, капли стали тяжелее. Солнце взошло, небо голубое, яркое, чистое, голубое, светлое, пустынное, голубое. Так и выпил бы его, если б мог, выпил и возликовал, наполнился им и уподобился ему. Мне становится лучше. Пустота, ясность, свет, синева. Мне становится лучше.
Леонард говорит.
Пора на завтрак.
Да.
Леонард поднимается со скамейки. Я смотрю на него.
Спасибо, Леонард.
Он улыбается.
Пожалуйста, малыш.
Я встаю. Думаю, чего бы еще сказать, но не нахожу слов, чтобы выразить то сильное, простое, глубокое впечатление, которое испытываю. Поднимаю руки, протягиваю к Леонарду и обнимаю его. Если нет слов, пусть говорит объятие. Сильное, простое, глубокое впечатление. Объятие выразит его.
