— Кем, кем? Слугой? Ой-вэй, Курила, не делай мне нервы! Я — Изя Шнеерсон! Коммерсант из Одессы, золотопромышленник! И чтобы я в ливрее с поклонами объявлял о твоем приходе? Да если кто-нибудь на Молдаванке про такое узнает — меня же все засмеет!
— Ну, не в ливрее, — усмехнулся я, — а в твоем обычном сюртуке. И не объявлять, а просто отвезти мою визитку и рекомендательное письмо от госпожи Верещагиной в особняк графа Неклюдова. И узнать, когда его сиятельство сможет меня принять. Понимаешь, так положено. Это покажет наш статус, нашу солидность. И, знаешь, Изя, в таких местах очень трудно встретить приятелей с Молдаванки!
Изя еще долго сокрушался, причитал, что это унизительно для человека его положения, но последний мой довод возымел действие, и в конце концов гордый сын еврейского народа согласился. Он надел свой лучший, хоть и немного помятый, сюртук, придал лицу самое важное и независимое выражение, на какое был способен, и отправился на Мойку.
Вернулся он через час, сияющий и гордый.
— Таки я тебе скажу, Курила, это было что-то! — возбужденно рассказывал он. — Дворецкий у них чисто адмирал на шканцах! Но я с ним поговорил, как коммерсант с коммерсантом. И что ты думаешь? Его сиятельство велел передать, что ждет тебя сегодня, в два часа пополудни!
В назначенное время я, облачившись в свой самый дорогой костюм и начистив до блеска сапоги, уже подъезжал на извозчике к особняку графа Неклюдова на набережной Мойки. Это было величественное, строгое здание в классическом стиле, с колоннами и гербом над входом.
Дворецкий, очевидно, тот самый, что так впечатлил Изю, провел меня в приемную. Это была огромная, залитая светом комната с высокими потолками, расписанными какими-то античными сценами. В углу стоял камин с порталом из малахита, на стенах, обитых штофными обоями, висели потемневшие от времени портреты предков графа в напудренных париках. Кругом стояла старинная, явно не петербургского производства мебель, а на полу лежал огромный персидский ковер. Было очень тихо, слышался только мерный ход больших напольных часов в углу.
Присев в неудобное, но очень красивое кресло, я принялся ждать. Время тянулось мучительно долго, и я уже начал нервничать, как вдруг дверь в кабинет графа с шумом распахнулась, и из нее красный как рак вылетел какой-то купец в отменного сукна сюртуке.
— Мошенники! Грабят средь бела дня! — кричал он, размахивая руками. — Я жаловаться буду! Самому государю-императору напишу! Всю правду расскажу! Меня все услышат!
Роскошная борода купчины тряслась от возмущения, чувственные губы дрожали от обиды. Характерный «цекающий» выговор обличал в нем уроженца русского Севера.
Вслед за ним в приемную вышел и сам граф Неклюдов — высокий блондин с пышными нафабренными бакенбардами, по моде, плавно переходящими в небольшую бороду. Он был спокоен и невозмутим, только тонкие аристократические ноздри его слегка раздувались от гнева.
— Успокойтесь, любезный, — сказал он холодным, звенящим голосом. — И не смейте повышать голос в моем доме. Это ваши дела, меня они не касаются. Прощайте!
Купец еще что-то кричал, грозил судом, но лакей уже вежливо, но настойчиво выпроваживал его за дверь.
Граф повернулся ко мне.
— Прошу прощения за эту неприятную сцену, господин Тарановский, — сказал он, и на его лице не отразилось никаких эмоций. — Нервный народ нынче пошел, вечно чем-то недовольны. Прошу вас, проходите!
Граф провел меня в свой кабинет. Это была просторная комната, отделанная темным дубом, с огромным письменным столом и высокими книжными шкафами. Пахло кожей, старыми книгами и дорогим табаком. Неклюдов указал мне на кресло и сел напротив, сложив на столе свои аристократические руки.
— Итак, господин Тарановский, я вас слушаю, — сказал он. — Аглая Степановна в своем письме весьма лестно о вас отзывается. Пишет, вы человек дела, с большим будущим.
— Аглая Степановна слишком добра ко мне, — ответил я. — Я простой сибирский коммерсант, который хочет послужить на пользу этому обширному краю!
И я вкратце поведал графу о богатствах Сибири, необходимости их освоения, о планах по созданию большого золотопромышленного общества, больше всего думая при этом, как бы не сболтнуть лишнего.
Граф слушал внимательно, не перебивая, его холодные, бесцветные глаза, казалось, пытались пронзить меня насквозь, проникнув в потаенные помыслы. Ох, не стоит, граф, право не стоит!
— Планы ваши, сударь, грандиозны, — наконец, произнес он, когда я закончил. — Но боюсь, вы не до конца представляете себе все трудности, с которыми вам придется столкнуться!
— Именно поэтому я здесь, ваше сиятельство, — ответил я. — Трудностей я не боюсь и готов к ним!
— Готовы? — Он криво усмехнулся. — Похвально. Но одного вашего желания и даже денег госпожи Верещагиной здесь будет мало. Петербург — это не Сибирь. Как там говорят в народе, что ни город, то — норов, так, кажется? Ну так вот: здесь свои законы, свои правила игры.
Он встал, подошел к окну, за которым виднелась узкая серая лента Мойки.
