Три дня, как мы прибыли в Москву. Все это время, в основном, было посвящено организации быта: дом находился в порядке, к нашему приезду все прибрали и навели прямо-таки стерильную чистоту — ни пылинки, паркет натерли воском, еще зимой сделали косметический ремонт — осталось поклеить обои или обить стены тканью[1], все же для князя бумажные обои — это как-то не то, решил, что гостиную, кабинет и спальню обобью тканью, а помещения попроще — пусть клеят обои. Кухарка наготовила всяких вкусностей: и блины и пирожки и всякие соления-маринады и прочее-прочее-прочее. Даже Маша с ее не то чтобы неприятием русской еды, а с отсутствием к ней привычки, нашла для себя вкусненькое, тем более были поздние яблоки, которые в погребе будут лежать до февраля-марта: антоновка и осенний синап. Антоновка ей понравилась в виде сладкого чая с мелкопорезанным яблоком, а также в печеном виде. Свежие фрукты — тот же синап она ела с удовольствием, ну и, конечно, привозной крымский виноград, а также арбузы из Астрахани. Мы же с Ефремычем налегали на щи, томленые в печи, жаркое из тушеной говядины с луком и картошкой, не забывая и про рюмку водки перед переменой блюд, хотя дворецкий и прочие слуги старой веры неодобрительно смотрели на винопитие, но не им господ обсуждать, тем более, что Маша пила только компот. Так мы и отъедались дня три, я даже поправился. Маше нашли горничную и компаньонку (по рекомендации Лизы, еще с аптечных времен — старую некрасивую девушку лет тридцати пяти из семьи разорившихся купцов второй гильдии, но образованную и начитанную, хорошо знавшую французский.
Аглая, так звали новую компаньонку-учительницу русского языка для Маши, в свое время, собиралась «идти в народ» и даже закончила курсы учителей народных трехклассных школ, но отношение крестьян к пропагандистам «Народной воли», даже умеренного толка, заставило ее уехать из деревни. После этого она порвала с народниками, разочаровавшись в их теориях о крестьянской революции и, слава богу, избежала тем самым, надзора полиции. В Москве неудавшаяся народница меняла места гувернантки и домашней учительницы русской словесности, но как-то без толку, долго не задерживаясь на одном месте. Тем не менее, Маша выбрала именно ее из трех предложенных кандидатур и Аглая поселилась у нас. Горничная была приходящая, как и кухарка и доводилась ей племянницей, но претензий к ее работе, по крайней мере, пока, у меня не было. Дворецкий дал мне посмотреть записи трат, он только раз истребовал больше чем надо на ремонт и починку крыши после зимы, и то немного. Я попросил его в четверг собрать на обед тех же купцов, что были у меня перед экспедицией и дали около ста тысяч на ее организацию, а также рекомендовали своих людей. Задание я дал еще в понедельник, так что сегодня у меня встреча с именитыми купцами.
Пришли вроде все, но я не увидел самого старого деда, с солдатским Георгием, того что первым двадцать тысяч пожертвовал. Спросил дворецкого, оказывается, помер зимой георгиевский кавалер, царствие ему небесное. Нарядился я скромно: сюртук с петлицами действительного статского и скромным шитьем по обшлагам, с двумя орденами — на шее Анна 1 степени с мечами, ниже — Владимир 3 степени, тоже с мечами. Рассказал про экспедицию, про войну и потери, сказал, что потерял двух охотников по болезни и еще трое драпанули из Джибути на Дальний Восток.
Оказывается, про войну и даже про переговоры о мире, купцы читали в газете «Неделя», кое-что оттуда перепечатывали и москвичи, причем была и ругательная статейка, судя по всему, информацию дал один из освобожденных и затем комиссованных пленных артиллеристов, который оказался родом из Москвы. По его словам выходило, что я бросил половину отряда в Джибути, а сам ушел с казаками, дальше описывались страдания от жажды, неудачный набег на форт Мэкеле, причем журналист приписал неудачу мне, а не Лаврентьеву (надо будет дать опровержение, хотя, черт с ним, прошло уже почти полгода). Объяснил что и как, сказал, что московский журналист не разобрался, кто руководил неудачным набегом, в результате которого погибли и были взяты в плен русские люди.
Потом мне задали главный вопрос о том, нашел ли я Беловодье? Ответил, что более двух десятков человек поселились на реке возле леса и распахали землю (собственно, им распахали землю), построили деревню и церковь старого обряда, двое даже женились на местных. Собирают по 2–3 урожая, обзавелись скотом и не захотели уезжать, когда я прислал за ними.
— Вот, написали письмо, что им живется хорошо и всем они довольны, — и я зачитал письмо Павлова, добавив, что он староста деревни.
— Так что же, Александр Павлович, видать там земля обетованная?! — спросил кто-то из купцов, — так переселяться ли в Эфиопию эту людям старой веры или как?
