Я жестом показал, где сидит чадо.
Она с налету бесцеремонно подхватила его и, обронив: «На одну секунду отвернулась…» – снова исчезла из комнаты. На посетителей она взглянула только мельком и не задержалась с нами ни на миг.
– Присаживайтесь, – пригласил я. – Чем могу служить?
Они нерешительно опустились в указанные мной кресла и, похоже, находились в замешательстве, с чего начать.
– Недавно умер лорд Стрэттон, – наконец выдавил из себя Роджер. – Месяц назад.
– Да, я это заметил, – кивнул я.
Они посмотрели друг на друга.
– Вы послали цветы на похороны.
– Мне кажется, что это вполне прилично.
Они снова посмотрели друг на друга. Роджер набрался решимости:
– Нам сказали, что он был вашим дедом.
Пришлось приступить к терпеливому разъяснению:
– Нет. Это неверно. Моя мать была одно время замужем за его сыном. Они развелись. Потом моя мать снова вышла замуж и родила меня. В общем, я не состою со Стрэттонами в родственных отношениях.
Очевидно, это сообщение огорчило их. Роджер попробовал зайти с другой стороны.
– Но вам ведь принадлежат акции ипподрома, правда?
«А, – подумал я. – Семейные распри». Я слышал, что после смерти старого Стрэттона его наследники сцепились так, что готовы были перерезать друг другу горло.
– Я не собираюсь участвовать в этом, – проговорил я.
– Послушайте, – с возрастающим беспокойством произнес Роджер, – наследники определенно разорят ипподром. Это за версту видно. Скандалы, ссоры! Подозрения! Смертельная ненависть! Они накинулись друг на друга, еще не успел остыть старик.
– Настоящая гражданская война, – совсем потерянно произнес Оливер Уэллс. – Анархия. Роджер – управляющий, а я секретарь ипподрома, точнее, скачек, и мы теперь с ним руководим всем на свой страх и риск, пытаемся не дать всему развалиться, но долго так продолжаться не может. Понимаете, нам никто не давал таких полномочий.
Я читал в их глазах глубокую озабоченность и подумал, что им непросто будет найти такую же выгодную работу в нашей местности.
Лорду Стрэттону, моему не-дедушке, принадлежали три четверти акций ипподрома, он десятилетия правил там, как великодушный деспот. Во всяком случае, под его руководством Стрэттон-Парк приобрел репутацию популярного, отлично управляемого ипподрома, на который тренеры с удовольствием посылали для состязаний своих лошадей. Здесь не проводилось классических скачек, не разыгрывался Золотой Кубок, но ипподром был общедоступным, гостеприимным и располагал удобно распланированным скаковым кругом. Ипподрому требовались новые трибуны, необходимо было кое-что обновить и освежить, но старый консерватор, упрямый, как черт, Стрэттон слышать не хотел ни о каких изменениях. Время от времени он выступал по телевизору – пожилой государственный муж-консерватор, неторопливо отвечающий журналистам на вопросы, касающиеся спорта. Его знали в лицо.
Иногда из чистого любопытства я проводил несколько часов на ипподроме, но сами по себе скачки не захватывали меня, как не привлекала меня и семья моего не-дедушки.
Роджер Гарднер не для того пустился в это путешествие, чтобы так скоро сдаться.
– Но ведь ваша сестра – член семьи, – сказал он.
– Сводная сестра.
– Ну и что.
– Мистер Гарднер, – объяснил я ему, – сорок лет назад моя мать оставила девочку-младенца и ушла из семьи. Семья Стрэттонов сомкнула ряды за ее спиной. Ее имя писалось грязью. И не просто грязью, а грязью с большой буквы. Эта дочь, моя сводная сестра, не признает моего существования. Извините, но что бы я ни сказал или ни сделал, это ровным счетом никак на них не подействует.
– Отец вашей сводной сестры…
– Особенно он… – с нажимом сказал я.
Пока эта неприятная новость прожевывалась и переваривалась моими собеседниками, из одной из спален на галерее вышел высокий светловолосый мальчик, по перилам съехал вниз, помахал мне рукой и, ненадолго пропав в кухне, снова показался на этот раз с одетым ребенком. Мальчик отнес малыша наверх, зашел в свою спальню и закрыл за собой дверь. Снова стало тихо.
По лицу Роджера было видно, что ему хочется задать кое-какие вопросы, но он сдерживался, чем очень позабавил меня. Роджер – подполковник Р. Б. Гарднер, как он значился в программах скачек, – был бы никудышным журналистом, но его выдержка пришлась мне по душе.
– Вы были нашей последней надеждой, – жалобно сказал Оливер Уэллс, в его словах слышался упрек.
Если он надеялся вызвать у меня чувство вины, то отнюдь не преуспел в этом.
– А чего бы вы ожидали от меня? – задал я резонный вопрос.
– Мы надеялись… – начал было Роджер. Голос у него задрожал, но он взял себя в руки и мужественно продолжил фразу: – Мы надеялись, что вы сможете, ну, как бы это сказать… привести их в чувство.
– Каким образом?
– Ну, начать с того, что вы сами по себе большой человек.
– Большой? – я с удивлением уставился на него. – Вы что, предлагаете, чтобы я в буквальном смысле слова привел их в чувство?
