Я развернул листок и прочитал сверхкороткий список:
– И это все? – растерянно поинтересовался я.
Роджер кивнул.
Я знал, что Марджори – сестра старого лорда.
– А кто эта Филиппа Фаулдз? – спросил я.
– Не знаю, – признался Роджер.
– Значит, вы у нее не были? А сюда приехали?
Роджер не ответил, но в этом не было нужды. Отставные военные чувствуют себя гораздо увереннее с мужчинами, чем с женщинами.
– А кто, – спросил я, – получит акции старика?
– Этого я не знаю, – раздосадованно ответил Роджер. – Родственники молчат. Словно воды в рот набрали по поводу завещания, а оно, конечно, станет известно только после официального утверждения, что может произойти через годы, если все пойдет своим чередом. По моим представлениям, лорд Стрэттон разделил акции между ними поровну. Он по-своему был человеком справедливым. Равные доли акций означают, что ни один из них не будет иметь единоличного контроля за делом, и в этом-то вся штука, как мне кажется.
– Вы с ними лично знакомы? – поинтересовался я, и он угрюмо наклонил голову.
– Вот оно как, значит, – заключил я. – Ну что же, сожалею, но пусть сами в этом разбираются.
Из кухни быстрым шагом вышла молодая светловолосая женщина, в одной руке она держала стакан, в другой бутылочку молока с соской. Она неопределенно кивнула нам, поднялась по лестнице и скрылась в комнате, куда недавно мальчик отнес маленького ребенка. Посетители наблюдали за ней в полном молчании.
С улицы в комнату въехал на велосипеде мальчик с темно-каштановыми волосами, сделал контрольный круг по комнате, задержавшись за моей спиной, чтобы произнести: «Да, да, знаю, ты мне говорил не делать этого», – после чего, набрав скорость, направился обратно по коридору в сторону раскрытой на улицу двери. Велосипед был алым, а комбинезон мальчика – фиолетового, розового и ярко-зеленого цвета. От такого многоцветия зарябило в глазах, но это быстро прошло.
Проявляя такт, ни один из них не обмолвился ни словом о послушании или о том, что дети должны знать порядок.
Я предложил посетителям выпить, но им нечего было праздновать или отмечать, и они пробормотали что-то про дальний путь до дома. Я вышел с ними на улицу под ласковое нежаркое солнце и постарался как можно вежливее извиниться за то, что не смог их порадовать. Они сокрушенно кивали, пока я шел вместе с ними до машины.
В зелени дуба мелькнул один из троих сидевших в засаде. Между деревьями вспыхнул алый велосипед. Посетители оглянулись на длинную темную тень от моего жилища, и Роджер наконец задал вопрос, который, похоже, давно вертелся у него на языке:
– Очень интересный дом, – вежливо проговорил он. – Как вы его раскопали?
– Я построил его. Точнее, перестроил изнутри. Это строение очень старое. Памятник старины, охраняется государством. Пришлось уговаривать разрешить мне сделать окна.
Они посмотрели на темные прямоугольники стекла, органически вписывавшиеся в бревенчатые стены здания, – единственное свидетельство того, что внутри живут люди.
– У вас хороший архитектор, – заметил Роджер.
– Благодарю вас.
– Это как раз еще один вопрос, по поводу которого препираются Стрэттоны. Кое-кто из них хочет снести нынешние трибуны и построить новые, и они наняли архитектора составить проект.
Голос его дрожал от негодования. Я полюбопытствовал:
– Новые трибуны, это же прекрасно? Более удобные для зрителей? И вообще?
– Ну конечно, новые трибуны, это просто замечательно! – оживился Роджер. Раздражение полилось из него рекой. – Годами я упрашивал старика перестроить трибуны. Он вечно соглашался – да, да, когда-нибудь мы это сделаем, – но на самом деле и не думал этого делать, по крайней мере, на своем веку. Теперь же его сын Конрад, новый лорд Стрэттон, пригласил этого жуткого человека спроектировать новые трибуны, и он ходил по всему ипподрому и говорил мне, чем он намерен заняться. Послушали бы вы, какую чушь он нес. Ему раньше вообще не приходилось проектировать трибун, и он ни ухом, ни рылом не разбирается в скачках.
Его неподдельное возмущение интересовало меня намного больше, чем спор из-за акций.
– Построить не те трибуны, это все равно что пустить всех по миру, – задумчиво произнес я.
Роджер кивнул.
