— Этот дом наполовину мой, — возразила Миссис, — и не стоит указывать Мэри, что ей делать, а чего — нет, она у нас вышла замуж против отцовской воли.
— Может, это и к лучшему, если она ее навестит. Сходи, Мэри, сходи и дочь свою возьми, чтобы она увидела, что случается с девушками, которые позволяют ухажерам лишнего. Хотя чего тебе волноваться-то, она у тебя такая невзрачная.
— Она не невзрачная, — возразила Мэри. Она обняла дочь одной рукой. — Она не просто хорошенькая, какой была Шейла со своими белокурыми кудряшками и ямочками на розовых щечках. Она красивая! Посмотрите, какие у нее скулы и как подбородок сужается книзу. У нее же личико сердечком.
Милочка Мэгги широко открыла глаза и уставилась прямо в зрачки тети Генриетты, безмолвно подзуживая ту возразить своей матери.
— У нее желтые глаза.
— Ничего подобного! Они у нее золотистые.
— Желтые!
— Да ладно тебе, Генриетта, — вмешалась Миссис, — у тебя в молодости глаза были такого же цвета.
— Золотистые, золотистые, — уступила старуха.
— Я обещала найти тебе кузенов, Милочка Мэгги, и мы их найдем. Так что потерпи. Дай мне разобраться, — Мэри посмотрела на адрес, написанный Робби на клочке бумаги. — Повернуть направо, пройти один квартал, нет, три… — Мэри подняла вуаль, потому что от шенильных крапинок у нее двоилось в глазах.
— Так-то лучше. Пройти два квартала…
Они поднялись по четырем лестничным пролетам. Мэри тихонько постучала в дверь. Та с грохотом отворилась.
— Входите, входите! — крикнула рослая женщина.
У нее были обнаженные до плеч, мускулистые руки. Мокрый фартук. Не то белокурые, не то русые взлохмаченные волосы. Лицо блестело от пота.
В комнате кипела жизнь. При виде гостей целый выводок детворы разбежался по углам. Они попрятались за лежащими на полу узлами с грязным бельем, а самый маленький зарылся в гору засаленной одежды, подлежавшей сортировке.
Шторы были подняты, и сквозь открытые окна в комнату лились, киша пылинками, потоки солнца. Небо за окном было загорожено сетью заполненных бельевых веревок. Под дуновением ветра сушившаяся на них одежда вздымалась и опадала, перекручиваясь то в одну, то в другую сторону. Она была словно живая. На полу лежали узлы с грязным бельем. На стульях было полно высохшей одежды, ожидавшей утюга. На веревке, протянутой под потолком кухни, висели свежевыглаженные рубашки, а на газовой плите бурлил котел с самым грязным бельем.
— Мэри! — воскликнула рослая женщина.
Она порывисто обняла Мэри, оторвала ее от пола и закружила по комнате.
— Ох, Мэри, я тебя сразу узнала. Ты ничуть не изменилась. Все такая же милая и смотришься так благородно — вуаль, перчатки.
Тут женщина заметила Милочку Мэгги.
— Это твоя?
— Моя. Мы зовем ее Милочка Мэгги.
— Она красавица! — Рослая женщина опустилась на колени и обняла девочку.
— Это твоя кузина Шейла, — пояснила Мэри.
Шейла!
Милочка Мэгги вздрогнула в ее объятиях. Ей вспомнились слова, подслушанные в полудреме. «Никчемная!», «Никчемная с самого детства!», «Никчемная, вся в мать!». Милочка Мэгги растерялась. Как мог кто-то «никчемный» быть таким милым? Может, это была другая Шейла? Но нет. Мать сказала ей:
— Это дочь кузена Робби. Тетя Генриетта — ее бабушка. Мать тети Генриетты и моей матери приходится нам с тобой прабабушкой. Значит, вы — троюродные сестры. Вот!
— А маленьких троюродных сестер у меня нет?
— Конечно, есть, — заявила Шейла. И негромко позвала: — Вылезайте, вылезайте, где вы?
Ответа не было. Тогда она завопила:
— Вылезайте сейчас же, или я вам задам! Быстро!
Дети повылезали из-за узлов с грязным бельем. Их было четверо, все девочки. Самой младшей было два года, следующей — четыре, третьей — шесть и самой старшей — десять. Шейла выстроила их в шеренгу, попутно вытащив из волос четырехлетки грязный носок.
— Девочки, это ваша кузина Милочка Мэгги, которая приехала к вам в гости из самого Бруклина.
Четыре девочки и Милочка Мэгги мрачно уставились друг на друга. На большом пальце у четырехлетки был специальный колпачок. Она стянула его, сунула палец в рот, пару раз пососала его и надела колпачок обратно.
У всех девочек были спутанные светлые кудри, небесно-голубые глаза, грязные розовые щечки с ямочками, которые то появлялись, то исчезали, словно первые звезды на вечернем небе. Одеты они были в обноски и выглядели так, словно сошли с картинки к сказке про Крысолова из Гамельна.
— Ох, Шейла, они такие хорошенькие. Такие же хорошенькие, какой была ты… Я хочу сказать, они — это прямо ты и есть, просто умноженная на четыре.
— Да брось, Мэри, я никогда не была такой же хорошенькой, как мои деточки. Вот, знакомьтесь: старшую зовут Роуз, дальше Виолетта, с колпачком на пальце — Дэйзи и малышка Лили. Ей два года.
— Какие красивые имена.
— Я зову их «мой букетик».
— И у них
— Ах, Милочка Мэгги… — простонала Мэри.
— Ох уж моя святоша-бабуля, — рассмеялась Шейла. — Интересно, она когда-нибудь перестанет перемывать мне кости? Она сказала отцу…
Мэри хотелось сменить тему:
— Как собираешься назвать следующего?
Шейла похлопала себя по округлившемуся животу.
