— Вот мать твоя росла в богатом доме. Попроси ее показать тебе ту конюшню в Бушвике, где ночевал твой отец. Рассмотри хорошенько тот богатый дом, который должен был стать моим… нашим… если бы не тот жулик…
«А, ладно, — подумал Пэтси, — пусть покоится себе с миром, даже если при жизни он и был мерзавцем».
По дороге к старому дому Мэри отвечала на вопрос Милочки Мэгги:
— Почему я тебя раньше туда не водила? Потому что дом очень изменился и мне от этого грустно.
Да, дом изменился. Комнаты по обе стороны от крыльца переделали под магазины. Эркерные окна стали витринами. За одним из них была парикмахерская с затейливо причесанными восковыми головами. За другим окном был только лебедь — безупречно белый и неподвижный, перышко к перышку. Лебедь гордо восседал на подушке из лебединого пуха. Надпись на карточке, подвешенной к клюву лебедя на медной цепочке, гласила: «Подушки из настоящего лебединого пуха».
— Он настоящий? — выдохнула Милочка Мэгги.
— Когда-то был. Теперь это чучело.
— Может быть, он еще живой и ему просто дают лекарство, чтобы он сидел смирно.
— Тебе лучше знать.
За окнами на втором этаже было пусто. На одном из них висела надпись «Сдаются комнаты». Помещения в подвальном этаже тоже переделали. Болтающаяся вывеска с красной печатью сообщала прохожим, что там оказывают нотариальные услуги. К вывеске нотариуса была прикреплена еще одна табличка о комнатах в наем.
Мэри догадалась, что владельцем дома был нотариус из подвала. Он выжимал из своих вложений каждый цент. Ей стало интересно, сколько постояльцев успело выспаться в ее белой спальне с тех пор, как она уехала. Она со вздохом подумала про пианино, когда-то стоявшее в комнате, теперь занятой швейными машинам, рулонами тика и мешками с пухом.
Конюшня стала самостоятельным владением, отделенным от большого дома железной оградой. Над дверью сарая была прикреплена неровно выкрашенная вывеска с надписью «Фид и Сын. Сантехнические работы. Круглосуточно». Во дворе лежал на боку сломанный унитаз. Какой-то мужчина, видимо мистер Фид собственной персоной, вытаскивал из ящиков пару двойных раковин для стирки из мыльного камня. Мужчине помогал мальчишка несколькими годами старше Милочки Мэгги. Мужчина поднял взгляд на подошедших к нему Мэри с дочерью.
— Да?
— Я жила здесь, когда была маленькой.
— Да неужто? Ну так сейчас дом принадлежит италийцу, но мастерская — моя.
— Неужели?
— Видите вывеску «Фид и Сын»? Так вот он, сын. Фид Сын, — мужчина положил руку мальчику на плечо, не скрывая гордости. — Приучаю его к делу с самого детства. Тогда из него выйдет толк.
— Понятно.
— Ну, будьте как дома. Можете все тут осмотреть, — он вернулся к прерванному занятию.
— А где спал папа? — поинтересовалась Милочка Мэгги.
— Вон там, наверху. Видишь то маленькое окошко? Откуда торчат трубы.
— Ого!
— Конечно, когда мы поженились, мы жили в большом доме. По крайней мере, какое-то время.
— А где то… те кусты бульденежа во дворе, про которые ты рассказывала?
— Наверное, кто-то их срубил.
— Как хорошо, что я никогда здесь не жила.
— Отчего же, Милочка Мэгги? Это был очень хороший дом, пока его не перестроили под сдачу внаем. Когда-то давно мне нравилось здесь жить. Летом в нем было темно и прохладно, а зимой — светло и тепло.
— А зачем вы все уехали, если здесь было так хорошо?
— Потому что твой дедушка умер.
— А почему он умер?
— Милочка Мэгги, не начинай! Пришло его время, вот и умер.
— Папа говорит, что он умер от страха.
— Твой отец не это имел в виду.
Мэри понимала, что это был удобный случай рассказать дочери про деда. Но как она могла рассказать ей, что ее дед был вором? И был ли он вором на самом-то деле? Всех, кто пошел под суд, оправдали. И политики продолжали заниматься ровно тем же самым.
«Нет, ни к чему усложнять ей детство такими рассказами. Раз Патрик до сих пор ничего не рассказал, то и потом не станет. Вот вырастет и сама все узнает. К тому времени его преступления — если это действительно были преступления — не будут казаться такими тяжкими, все быльем порастет».
— Так от чего же он умер?
— От того, от чего мы все когда-нибудь умрем. У него остановилось сердце.
— Как хорошо… не то, что он умер, — быстро поправилась Милочка Мэгги. — Я хотела сказать, что так хорошо, что мне не нужно жить
«Как хорошо, что она успокоилась, — подумала Мэри. — Может, теперь она больше не будет везде вставлять относительно».
— Конечно, — небрежно бросила Милочка Мэгги, — это все относительно.
