Милочка Мэгги полностью

— Я знаю, оно простоватое, но я его сама сшила. Я все платья шью одинаково, потому что это единственная выкройка, которую я понимаю.

— И классическая простота вашей прически.

Милочке Мэгги стало неловко. Она подумала, что он над ней смеется.

— Я знаю, что она старомодна. Но мои волосы такие густые и непослушные, что у меня не получается их завивать, как у всех.

— Если вы не прекратите преуменьшать свои достоинства, я буду называть вас «моя милая китаяночка».

— Китаяночка? Почему?

— Потому что в Китае, когда что-то хвалишь, например украшение, владелец всегда скажет, что в нем есть изъян. Восхититесь вазой эпохи Минь, и вам скажут, что в ней есть трещина.

— Зачем они так делают?

— Это их способ показать скромность.

Милочка Мэгги едва не спросила, бывал ли он в Китае. Но решила этого не делать из боязни, что он снова начнет разглагольствовать о далеких местах и она снова его потеряет.

«Я дура, — подумала она. — Я уже боюсь его потерять. Разве он когда-нибудь был моим? Это всего лишь человек, которого я встретила пару часов назад».

— Я не скромничаю. Я просто знаю, что мое платье сшито не по моде. Вот и все.

— Оно всегда будет в моде. Сто лет назад крестьянка в португальской деревне носила платье того же фасона. И сегодня в Лондоне такое же надела какая-нибудь герцогиня. Только из белого атласа. И ваши блестящие косы, обвитые вокруг головы, — может быть, так были уложены волосы у Руфи[29], когда та стояла в чужих колосьях… И у Нарциссы Уитмен…

— У кого?

— Они вместе с мужем, Маркусом, первыми прошли по Орегонской тропе[30]. Орегонская тропа… — Клод остановился, повернув голову, словно силясь расслышать что-то издалека.

— Вы говорите приятные вещи, — сказала Милочка Мэгги. — Но я знаю, что я отстала от времени. Я вижу это по тому, как на меня смотрят другие девушки.

— Вы не принадлежите ни к какому времени — ни к прошлому, ни к настоящему, ни к будущему. Вы — на все времена. Вы — вечны.

Милочка Мэгги слегка поморщилась. Ей было неловко. Речи Клода казались ей какой-то фантазией. Он действительно все это имел в виду? Или ему просто нравилось говорить, чтобы убить время?

В Милочке Мэгги уживались ребенок и женщина. В шестнадцать ей пришлось повзрослеть и взвалить на себя тяжелую женскую ношу. В двадцать два она продолжала оставаться ребенком, которому еще предстояло повзрослеть. Она ждала чего-то нового, что скрывалось за ближайшим поворотом, и лелеяла несколько скромных мечтаний. Женщина и ребенок жили в ней бок о бок. В каком-то смысле она, как говорится, познала жизнь сполна. Но было верно и обратное — она ничего не знала о жизни. Но она во столькое верила. Она не питала любви ко всем, с кем была знакома, но безоговорочно верила, что они были таковы, какими кажутся. Ее отец проявлял себя жестоким и нелюбящим. И она верила, что он действительно был жестоким и нелюбящим. С этим нельзя было ничего поделать, и она принимала отца таким и любила так, как ребенку следует любить родителя.

Милочка Мэгги полагала, что мистер Ван-Клис пытается приложить руку к жизни каждого из своих знакомых. Разумеется, временами он бывал навязчивым и нудным. Но он делал это открыто. Он не пытался казаться тем, кем не был. Он ей нравился, и она верила его словам.

Милочка Мэгги верила, что Лотти с Тимми всю жизнь прожили душа в душу, потому что Лотти так говорила. Она верила, что Анни была доброй и порядочной, потому что так ей сказали Гас и Ван-Клис. Она все принимала на веру.

Теперь же взросление впервые дало о себе знать. Этому человеку, который держит ее за руки и смотрит на нее снизу вверх, — можно ли ему верить? Говорит ли он правду? Он действительно имеет в виду все, о чем говорит? Или на языке у него одно, а на уме — другое? Он говорил как книжный персонаж. Это была его естественная манера выражаться, или он мог надеть ее, а мог снять, как пальто? Откуда ей было знать? В присущей себе манере она решила, что выяснить это можно, только спросив его самого.

— Мистер Бассетт…

— Меня зовут Клод, и настоящим я официально заявляю, — со всей серьезностью изрек он, — что не потерплю обращения «Клоди».

— Вы хотите, чтобы я обращалась к вам по имени?

— Именно.

«Почему, — подумала Милочка Мэгги, — он не сказал просто: зовите меня Клод?»

— Не могу. Пока не могу. Мы знакомы очень недолго, и даже «мистер Бассетт» для меня звучит странно. «Клод» будет еще страннее. — Милочка Мэгги помолчала. — Я вот что хотела спросить: вы действительно думаете все то, что мне говорите?

— А почему нет?

— Я бы лучше вас поняла, — немного робея, сказала она, — если бы вы ответили «да» или «нет».

— Маргарет, — искренне произнес Клод, — да, думаю. Ах, возможно, я слишком многословен. Я много болтаю. Но, понимаете, у меня уже давно не было никого, с кем бы я мог поговорить по-настоящему. Но я думаю то, что говорю. Пожалуйста, верьте мне.

— Я рада, что думаете, потому что то, как вы со мной говорите… от ваших слов я чувствую себя принцессой или кем-то в этом роде. И это чудесное ощущение.

— Спасибо.

— Доброй ночи.

— Где ты была? — спросил отец Милочку Мэгги.