«26 октября передовые войска Милорадовича имели удачное дело с Неем в восьми верстах от Дорогобужа, на реке Осьме; французы побросали орудия в воду и отошли в город, где Ней упорно удерживался, давая возможность отойти армии и обозам к Соловьевой переправе, а вице-королю к Улховой слободе; но авангард Милорадовича пошел на штурм, французы отступили и, уходя, зажгли Дорогобуж; к счастью, густой снег помог солдатам потушить пожар. Едва смолкли последние выстрелы, как из лесов стали показываться жители, не веря еще радости видеть соотечественников, а не французов; потребовалось долго уверять их, что неприятель изгнан навсегда, после чего потянулись со всех сторон к городу укрывавшиеся жители; восторг был так велик, что престарелый священник со слезами на глазах бросился к ногам Милорадовича, призывая Господа во спасение воинов»[1233].
«Вильсон… вместе с Милорадовичем вступил в Дорогобуж 26 октября. Если верить ему [замечает публикатор «Записок» Юрий Васильевич Толстой, товарищ обер-прокурора Святейшего синода], то Милорадович только по его убеждению выслал несколько егерей, которые обнаружили, что город не очищен неприятелем, как полагали, но в нем еще были оставлены две дивизии. "Совет был полезен: при всем том Милорадович задаром потерял 100 человек; нас самих едва не убили…"» — последние слова принадлежат самому Вильсону[1234].
Что ж, кто складывал легенды про Милорадовича, а кто — про себя, любимого… Кстати, сам Михаил Андреевич был гораздо более сдержан.
«Генерал Милорадович рапортом своим от 26 октября доносит, что он, преследуя неприятеля, ретировавшегося к Дорогобужу, не позволил ему построить другого моста при переправе чрез реку Осьму, отчего неприятель много потопил людей, бросил в воду орудия и оставил множество обозов. Настигнув же неприятеля у города, генерал Милорадович имел сражение, которое продолжалось два часа, и, наконец, несмотря на выгоднейшее положение со стороны неприятеля, войска наши принудили его оставить город; причем отбиты 4 пушки, в плен взяты один офицер и до 600 нижних чинов»[1235].
Одержав очередную победу, русские войска продолжали преследование.
«Двигаться дальше невозможно — так трудна дорога. В два дня мы потеряли 1200 лошадей, на которых держались все наши надежды. Казаки идут то впереди нас, то за нами следуют, и мы больше не можем посылать ни отрядов, ни фуражировщиков, так как у нас осталось лишь небольшое количество всадников. Пушки перекликаются на ходу, и в этом плачевном обмене выстрелами мы теряем значительно больше, так как неприятельская артиллерия на легких санках и двигается свободно, запряженная хорошими лошадьми, кованными железом»[1236].
Французская армия откровенно деградировала.
«У генерала Ж… не оставалось больше никого в бригаде; он потерял также своих лошадей, изо всего его багажа у него осталась только большая кастрюля, которая сослужила ему такую службу, какую не могло бы выполнить все золото в мире. Он бережно охранял ее и носил постоянно с собой. Обладавшего этой скромной, но драгоценной утварью приглашали наперерыв те, у кого не в чем было сварить себе пищу; хозяина такого сокровища сажали на лучшее место, у огня, давали ему добрую часть содержимого в кастрюле, а на следующее утро возвращали ему ее, хорошо вычищенной; бравый генерал вскидывал ее себе на плечо и продолжал свой путь без заботы об ужине и ночлеге»[1237].
Можно ли представить кого-то из наших бригадных командиров — например Тучкова 4-го — с кастрюлей, поверх генеральского эполета?
Покидая Москву, Наполеон не собирался уходить из России — вновь, как и по дороге на восток, он рассчитывал остановиться в Смоленске.
«Мы только и поддерживались надеждой найти в Смоленске, по прибытии туда, жизненные припасы и несколько часов отдыха. Офицеры и солдаты радовались каждому шагу, приближавшему их к нему…»[1238] «Мы стремились к Смоленску, где надеялись найти множество запасов. Каково же было наше разочарование, когда мы, придя в этот злополучный город, увидели, что он почти разрушен, покинут жителями, переполнен толпами голодных солдат, продовольственные магазины пусты»[1239].
«Был дан приказ о выступлении. Около четырех часов пополудни мы покинули Смоленск, после того как по приказу свыше подожгли дома, которые были заняты нами, дабы закончить разрушение города. Час спустя послышался ужасный взрыв: крепость взлетела на воздух»[1240].
Через полтора года русская армия — сотни тысяч недавних крепостных мужиков, казаков, «инородцев» — придет на землю Франции и покажет, как должна вести себя на завоеванной территории цивилизованная нация…
«Французская армия в Смоленске растаяла до 45 тысяч человек»[1241].
Фельдмаршал Кутузов не стал приближаться к Смоленску и, следуя все тем же курсом «параллельного преследования», обошел его с юга.
