«Авангард становится опять арьергардом, ибо армии отступают. Генерал-адъютант князь Волконский известил генерала Милорадовича, что государь поручает ему учредить вновь партизанскую войну для действий на сообщения неприятеля в гористом пространстве от Йены до Лейпцига. С этого времени не ожидай подробных описаний, мы в арьергарде; следственно, в беспрерывных трудах и опасностях. Не сходить по целым суткам с лошадей, валяться на сырой земле, не иметь сна и хлеба — вот что нас ожидает и что нам уже не ново»[1396].
«Французский авангард… 23 апреля настиг Милорадовича на берегах Мульды и с тех пор постоянно каждый день нападал на него. При Вальдгейме, Эндорфе, Носсене и Вильсдруфе происходили упорные дела, продолжавшиеся иногда часов по десяти. Нигде не могли французы одержать поверхность и произвести в отступавших войсках замешательства»[1397].
Похоже, неожиданное поражение, связанное с еще более неожиданным назначением главнокомандующего, внесло нервозность в ряды русских войск — точнее, командного их состава. Впрочем, наш герой остается верен себе. Вот что вспоминал «принц Евгений Виртембергский, начальник пехоты арьергарда: "Под Носсеном я был исполнен удивлением к Милорадовичу. Он соединяет в себе столько свойств героя, что на поле сражения нельзя довольно ему надивиться. Его личная храбрость и присутствие духа превосходят всякое вероятие"»[1399].
Характеристика, созвучная прежним: «Генерал Милорадович был и отличался во всех сражениях того знаменитого времени. Являться первым в бою, водить бригаду свою в штыки; сражаться перед глазами всего войска с мужеством и преследовать неприятеля всегда с успехом, было обыкновенным делом его»[1400].
И вот еще одна характерная подробность того же времени — дневниковая запись датирована 24 апреля: «Неприятель остановился отсюда верст за пять. Генерал Милорадович, генерал Уваров, командующий кавалерией, английский генерал Вильсон, который ездит прогуливаться в сражения и не пропускает ни одного почти авангардного дела, все вместе заняли пространный, прекрасно убранный дом. Адъютанты всех генералов были тут же. Будучи послан далеко с приказаниями, я приехал несколько позже других. Все наши радовались светлой и покойной квартире. Одни играли на фортепианах, другие смотрели библиотеку…»[1401] В комфорте Михаил Андреевич отказать себе не мог — конечно, если была для того возможность.
«В одном прусском городе, на отведенной квартире, Милорадович спрашивает у хозяина, "кто он?" и на ответ "купец" прибавляет, без торговли, и тот говорит "и без денег". Милорадович в восторге, бросаясь к нему на шею, восклицает: "Как я рад! это нас сближает — вот и я ничего не имею; все промотано"»[1402].
Общая неразбериха в войсках усиливалась, напряжение возрастало — и это, в конце концов, коснулось Михаила Андреевича. «Генерал Милорадович, после некоторых мне неизвестных личных сношений с графом Витгенштейном, низложил команду арьергарда в то критическое мгновение, когда неприятельская армия готовилась переправиться через Эльбу…»[1404]
Разумеется, в войсках говорилось, что он просто-напросто заболел. «Бессонница и заботы подействовали на его здоровье. Он заболел, известил о сем Главнокомандующего графа Витгенштейна, созвал всех генералов и сдал начальство над арьергардом старшему по себе князю Горчакову. Итак, мы на несколько дней будем покойны. Ночь и безмолвие уже повсеместны, свеча догорает, полно писать, задремлем, пока еще возможно!..»[1405]
Федор Глинка оказался излишне оптимистичным. Как вспоминали современники, «…на следующий день Милорадович, как только услышал пальбу, забыл болезнь свою, велел подать лошадь и поскакал в огонь»[1406].
Генерал Щербинин более откровенен: «Но, видя, сколь худые последствия сие произвело, видя беспорядок в войсках наших, уступивших неприятелю почти без защищения переправу, принял опять командование, прогнал неприятеля и снова вошел в Нейштадт, который уже был занят неприятелем… На другой день неприятель начал переправляться в больших силах и Милорадович отступил к Вейсенгиршу»[1407].
