"Надобно идти по Московской дороге, — сказал князь Кутузов. — Если неприятель и займет Москву, то он в ней расплывется, как губка в воде, а я буду свободен действовать, как захочу"», — вспоминал Михайловский-Данилевский[975].
Кажется, в этом свидетельстве впервые звучит мысль Кутузова о возможности сдачи Москвы. Пока она высказывается предположительно: «если и займет», даже как-то легкомысленно: «я буду свободен»… Однако Александру Ивановичу стоит верить: в то время он состоял адъютантом при светлейшем.
Кстати, ведь это сын того самого Ивана Лукьяновича Данилевского, который некогда возил юного Мишу в Гёттинген и Кенигсберг, — мир тесен, и не случайно…
Вряд ли кто кроме Кутузова допускал в тот момент возможность сдачи древней столицы. Тем более — без боя.
«Я жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет», — без всякого сомнения заявлял Московский главнокомандующий в своих «афишках»[976].
Кутузов эту уверенность поддерживал. 30 августа он писал Ростопчину: «Войска мои, несмотря на кровопролитное бывшее 26 числа сражение, остались в таком почтенном числе, что не только в силах противиться неприятелю, но даже ожидать и поверхности над оным»[977].
На деле обстоятельства складывались далеко не лучшим образом. Хотя оборонявший Можайск арьергард был поддержан двумя кавалерийскими корпусами, но, будучи «жарко атакован» французским авангардом, удара не выдержал и город сдал, откатившись к селу Моденову, — в трех верстах от расположения главных сил. Противник фактически «сел на хвост» Кутузову.
Из «Журнала военных действий 1-й и 2-й Западных армий»:
«Главнокомандующий, поручив арьергард генералу от инфантерии Милорадовичу, приказал подкрепить оный полками егерскими 11-м и 36-м, пехотными: Бутырским, Томским, Софийским и Либавским и [23-й] батарейной ротой Гулеви-ча, так что сильно наступавший неприятель был повсюду опрокинут и должен был податься несколько верст назад»[978].
Вот что рассказывал о тех событиях сам Михаил Андреевич: «После сражения при Бородине поручили мне начальство над второй армией, которая так была расстроена, что почти не существовала, а арьергард по причине контузии Коновницына отдали Платову. Неприятель напирал очень сильно. Платов сопротивлялся плохо, и неприятели 27-го числа почти не вошли в наш лагерь, посему послали туда Раевского. 28-го вечером я лежал в избе, как пришел ко мне Барклай-де-Толли и просил именем отечества, чтобы я принял начальство над арьергардом. Я приехал в оный вечером, принял команду от Раевского, и так как армия была в близком расстоянии, то я решился на другой день дать сильный отпор неприятелю, чтобы между тем армия имела время и возможность, отступив более, исправиться в нуждах своих. Действительно, на другой день поутру, то есть 29 августа, я был сильно атакован, сражался весь день и к вечеру принудил неприятелей отступить с поля сражения. Пленные сказали мне, что генералы их заметили, что в наш арьергард прибыл другой начальник. 30-го и 31 августа я так мало отступил, что армия находилась за мною уже в 40 верстах, чему князь Кутузов насилу поверил, и, следовательно, могла без всякой опасности предаваться покою. Мало-помалу приближались мы к Москве»[979].
«После Бородина большой арьергард армии вверен был Милорадовичу. Августа 28-го прислал он в главную квартиру просить квартирмейстерского офицера. Из состоящих при нем один был ранен, а подполковник Чуйкевич занемог. Карл Федорович[980] откомандировал меня в арьергард, где и находился безотлучно при Милорадовиче… Несколько раз в день должно было доносить Главнокомандующему о положении арьергарда. Рапорты Милорадовича писались мною под выстрелами, иногда по его диктовке», — вспоминал Александр Щербинин[981], бывший в 1812 году прапорщиком квартирмейстерской части[982].
«Через несколько дней после Бородинского боя Киселев[983] был откомандирован от полка в должность адъютанта к Милорадовичу… Нам неизвестно, каким путем состоялось назначение Павла Дмитриевича адъютантом к Милорадовичу, хотя из заметки Киселева, помещенной в его коротенькой автобиографии, видно, что он сам этого желал. Так, он говорил: "Я покинул их (товарищей в Кавалергардском полку) с сожалением, чтобы сделаться адъютантом одного генерала, пользовавшегося блестящей репутацией и при котором я намеревался изучать войну".
Но ожидания Киселева не сбылись, как видно из последующих слов той же заметки: "Эта цель не была достигнута, и так как мне следует говорить только о себе, то я умолчу о том, кто во многих отношениях сделал мне более зла, чем добра…" В чем состояли причины неудовольствия Киселева на Милорадовича, мы не знаем, а вдаваться в догадки не желаем»[984].
