«Через несколько минут возвратился мой посланный и привез радостную весть, что не только Неаполитанский король согласился на мое предложение и приказал остановить вход войск в Москву до тех пор, как обозы и тяжести из оной увезены будут и мой арьергард пройдет, но что они и Наполеон сам, находившийся близ короля, меня благодарят за мое предложение, что будто я уговорил жителей не жечь города. Я отправил Уварова и Васильчикова[1017] назад для устроения по возможности порядка на улицах Москвы, а сам, оставшись некоторое время на позиции, начал помалу с оной сходить и прошел город, способствуя жителям спасаться из оного»[1018].
«Прекрасная столица под лучами яркого солнца горела тысячами цветов — группы золоченых куполов, высокие колокольни, невиданные памятники. Обезумевшие от радости, хлопая в ладоши, наши, задыхаясь, кричат: "Москва! Москва!" …Лица осветились радостью. Солдаты преобразились. Мы обнимаемся и подымаем с благодарностью руки к небу; многие плачут от радости, и отовсюду слышишь: "Наконец-то! Наконец-то Москва!"»[1019]
«Многие, виденные мною столицы, Париж, Берлин, Варшава, Вена и Мадрид, произвели на меня впечатление заурядное; здесь же другое дело: в этом зрелище для меня, как и для всех других, заключалось что-то магическое. В эту минуту было забыто все — опасности, труды, усталость, лишения, и думалось только об удовольствии вступить в Москву»[1020].
«В 3 часа пополуночи армия, имея только один Драгомиловский мост к отступлению, выступила одной колонной и в самом большом порядке и тишине проходила Москву. Глубокая печаль написана была на лицах воинов, и казалось, что каждый из них питал в сердце мщение за обиду, лично ему причиненную»[1021].
В «Диспозиции 1-й и 2-й Западным армиям на 2 сентября 1812 года», подписанной генерал-майором Ермоловым, было указано: «Подтверждается всем корпусным, дивизионным и прочим начальникам, чтобы во время прохода войск через Москву ни один человек или нижний чин не смел отлучаться из своих рядов, каковых, буде окажется, тотчас велеть заколоть, господа же начальники за всякие беспорядки при проходе через Москву ответствуют строжайшим взысканием»[1022].
Приказ беспрецедентный: убивать каждого, покинувшего место в строю. Но Кутузов понимал, что без принятия строжайших мер не французская, но русская армия «расплывется, как губка в воде»…
«Назначение Ингерманландского драгунского полка в военную полицию, исполнение обязанностей которой требовало крайне напряженной деятельности… дало возможность совершить подвиг, без преувеличения скажем, единственный в истории русской армии. Подвиг этот — "устройство прохода войск через город и Москву-реку", причем, благодаря "разумным распоряжениям" полковника Аргамакова, были переправлены не только войска, но и до 40 тысяч жителей. Конечно, подвиг этот не принадлежит к числу боевых, но тем не менее его следует отнести к числу выдающихся»[1023].
«Кутузов 2 сентября в девятом часу поутру стал выступать через Москву за Москву. С возвышенного берега Москвы-реки у Драгомиловского моста мы смотрели на веяние отступавших наших знамен. Кутузов ехал верхом спокойно и величаво, а полки наши, объятые недоумением, тянулись в глубоком молчании, но не изъявляли ни отчаяния, ни негодования. Они еще думали, что сразятся в Москве за Москву. По удалении Кутузова я возвратился домой с братьями, с некоторыми знакомыми офицерами и с генералом Евгением Ивановичем Олениным[1024]. На вопрос наш: "Куда идет войско?" — был общий спартанский ответ: "В обход". Но в какой обход? То была тайна предводителя»[1025].
«Приехавши к Яузскому мосту, суматоха была здесь невероятная, мы застали тут графа Ростопчина, который в мундирном сюртуке, в эполетах, с нагайкой в руках прогонял всех и старался очистить мост… Свидание было сухое. Ростопчин начинал говорить, но Кутузов не отвечал, а приказывал скорее очищать мост для прохода войск. От Яузского моста до Коломенской заставы движение народа, смешанного с войском, произвело некоторые беспорядки: ломали кабаки и лавки… Но все было тут же приведено в порядок и город очищался понемногу», — вспоминал ординарец главнокомандующего князь Александр Голицын[1026].[1027] Сам граф Ростопчин писал о том же совершенно по-иному:
«Мой ординарец возвратился и сказал мне, что Милорадович с нашим арьергардом проехал по Арбату и что за ним должен следовать неприятельский авангард. Я сел на лошадь и поехал к Рязанской заставе… Приехав к заставе, я с трудом мог пробраться: столько столпилось карет и войск, спешивших выйти из города. В ту минуту, когда я выезжал за заставу, раздались три пушечных выстрела, разгонявшие толпу. Выстрелы эти были знаком, что неприятель занял столицу, и возвестили мне, что я уже больше не градоначальник»[1028].
