— Доктор Стил, срочно пройдите в девятую палату, — раздалось в громкоговорителе.
Она кинулась на зов, чувствуя, как от волнения заходится сердце.
Парень уже посинел. Джордж делал искусственное дыхание, Эми — массаж сердца, а Джуди прикатила тележку с реанимационным набором.
— Что случилось?
Рентгенолог, милая темнокожая женщина с седыми волосами, находилась в таком шоке, что едва могла говорить:
— Я пришла отвести его на рентген, и увидела, что ему плохо. Он не дышал. Я позвала на помощь.
— Пульс был?
Рентгенолог пожала плечами.
— Сейчас нет, — отозвался Джордж. — Во всяком случае, не прощупывается.
Эмме хотелось закричать от отчаяния. Разрыдаться. Излить наружу переполнявшую ее ярость. Но она сдержалась.
— Адреналин. И налоксон, — только и сказала Эмма.
— Сколько?
— Два кубика.
Препараты ввели. Ничего не изменилось.
— Еще два.
По-прежнему нулевой результат.
После третьей дозы появился пульс. Лицо порозовело. Мальчик начал дышать. Эмма схватила его правую руку, согнула в локте, завела за голову. Раздался щелчок — плечевой сустав встал на место. Паренек открыл глаза.
— Ну и ну, — выдохнул Джордж.
— Не то слово, — кивнула Эми.
— Ага, но что, черт возьми, тут случилось? — спросила Джуди.
Эмма пожала плечами: она не знала ответа на этот вопрос. Одно было ясно: ее дело дрянь. Еще один пациент в отделении чуть не умер, и снова по совершенно непонятной причине. Ее пациент. Никаких внятных объяснений случившегося не было. А ее уже взяли на карандаш. Вот и всё. Ей конец.
Она вздохнула и зашла в базу данных. Вот ее распоряжения. Рентген. Торадол. Фентанил. Все именно так, как она ввела. Так, стоп. Она выписала пятьдесят микрограммов фентанила и проверила два раза. А теперь в таблице стояло пятьсот микрограммов. В десять раз больше прописанной дозы. А рядом ее подпись.
В тот вечер Эмма забрала из кабинета свои вещи, поскольку не сомневалась: завтра ей не придется идти на работу. Она оказалась права. Вечером ей позвонил замдиректора больницы.
— Ты можешь объяснить, что случилось? — спросил он.
Эмма рассказала все как было.
— То есть, если верить таблице, ты выписала пятьсот микрограммов фентанила?
— Да.
— В таком случае извини, Эмма, но я бессилен. Тебе пора передохнуть.
Ее отстраняют от работы. О результатах внутреннего расследования сообщат отдельно.
Эмма повесила трубку и растерянно уставилась на Гиннесс:
— Понятия не имею, как это произошло. Я ведь и правда несколько раз проверила назначения. Во всяком случае, мне так кажется.
Судя по выражению глаз Гиннесс, она прекрасно понимала хозяйку. Более того, была готова помочь. Метнувшись на кухню, овчарка вернулась с поводком.
— Думаешь, мне от этого станет легче? — спросила Эмма.
Гиннесс направилась к двери.
— Я знаю, для чего нужен поводок. Вопрос в другом: неужели ты думаешь, что это поможет?
Гиннесс гавкнула, давая понять: «Небольшая прогулка тебе явно пойдет на пользу. Мне надо проверить свои метки. А еще пора облегчиться».
— Ладно, будь по-твоему. Пожалуй, мне и впрямь надо пройтись, от этого думается легче. А сейчас, похоже, самое время хорошенько пораскинуть мозгами.
Гиннесс склонила голову набок: «Это уж точно».
Карлос открыл глаза и посмотрел в окно. Он едва мог различить очертания осины за стеклом, но, судя по цвету предрассветного неба, с минуты на минуту должно было встать солнце. Последний день в реанимации. Сегодня из него вынут интубационную трубку и переведут отсюда в другое отделение.
Сейчас он уже отчетливо помнил случившееся. По левой щеке сбежала слеза. Он попытался ее отереть, но не смог: руки по-прежнему были связаны. Благодаря достаточно длинным ремням он мог писать в блокноте, лежащем на коленях, но дотянуться до интубационной трубки не удавалось.
Дверь палаты открылась. На пороге стояла Фейт. Она улыбнулась, подошла к койке, наклонилась, поцеловала Карлоса в лоб, после чего придвинула стул и села.
— Как ты себя чувствуешь, солнышко? Я по тебе соскучилась.
Ее палец скользнул по его уху, челюсти, впадинке на горле.
Карлос повернул голову. Дверь слева. Окно справа. Попискивает оборудование. У него в горле интубационная трубка.
Ему очень захотелось задать Фейт один вопрос. Он вспомнил о блокноте.
«Зачем?» — накорябал он.
— Зачем пришла? — удивилась Фейт. — Я же говорю: соскучилась. И хотела с тобой попрощаться. Помнишь старые добрые времена? Мы ведь любили друг друга. Я была для тебя единственной на всем белом свете. И ты был для меня единственным. А на остальных нам было плевать. — Улыбка исчезла с ее лица, глаза превратились в ледышки. — А потом ты все испортил. Тебе сорвало крышу из-за Дика.
