Стражник выходит, бесшумно закрыв за собою дверь. Мягкая мебель обита материей тех же цветов, что и ковер, но ткань повыцвела и местами протерлась настолько, что, когда Урса присаживается в кресло, из прорех в подлокотниках выпирает набивка. Само кресло жесткое, словно церковная скамья.
Урса присматривается к сирени, стоящей в вазе. Цветы бумажные, не живые. Теперь она видит, что воды в вазе нет и что в складках искусственных лепестков собралась пыль. Но ей все равно радостно видеть эти цветы – маленький штрих, создающий домашний уют.
Авессалом не садится, не предлагает Урсе налить чаю. Ей хочется пить, у нее пересохло в горле от вечно соленого морского воздуха, но она тоже молчит и наблюдает, как муж ходит из угла в угол. Широкие полы его длинного черного сюртука поднимают ветерок, от которого пламя в камине заметно подрагивает каждый раз, когда он проходит мимо.
Он нервничает, понимает Урса и пытается придумать, что можно сказать, чтобы его успокоить, но, кажется, это умение ей недоступно. Ее мама могла остудить пыл отца одним только прикосновением к его запястью, одним тихим вздохом. Папа склонялся к ней, как тростник клонится под ветром, и угрюмые складки у него на лбу тут же разглаживались. Авессалом замечает, что Урса на него смотрит, хмурится и отворачивается.
Открывается дверь. Урса поспешно встает, но это всего лишь тот же стражник.
– Прошу прощения, комиссар Корнет. У губернатора внезапно возникло неотложное дело, и он примет вас позже. Может быть, – говорит он, заметив нетронутый чай, – предложить вам печенья, пока вы ждете?
– Не надо, – отвечает Авессалом, стиснув челюсти под аккуратно подстриженной бородой.
– Госпожа Корнет? – стражник смотрит на Урсу.
Ее рот наполняется слюной при одной только мысли о сладком печенье, может быть, даже на сливочном масле, с сушеной смородиной…
– Спасибо, нам ничего не нужно. – Авессалом строго глядит на нее.
Стражник уходит, дверь закрывается.
Их молчание с мужем, думает Урса, совсем не такое уютное, как молчание с Марен. Авессалом садится и наливает им обоим по чашке светлого чая, от которого пахнет мокрой древесиной и чем-то похожим на лекарскую микстуру. Урса пьет маленькими глотками – чай уже успел остыть. Авессалом так пристально смотрит на дверь, словно пытается силой воли призвать губернатора. Урса думает о колдунах в тюрьме. Как их назвал стражник? Шаманы. Авессалом ерзает в кресле, отпивает чай, морщится, ставит чашку на стол.
– Тебе нравится это пойло?
Он говорит по-норвежски, его акцент уже не такой явный. Когда он обращается к Урсе на ее родном языке, ее тело всегда отзывается паникой: сердце колотится, как сумасшедшее, ладони потеют. Урса ставит чашку на стол, чтобы она не звенела о блюдце в дрожащих руках. «
– Хороший чай.
– Зачем ты так делаешь? – Откинувшись на спинку кресла, Авессалом смотрит прямо на Урсу. Она внутренне ежится. Лучше бы он продолжал сверлить взглядом дверь. – Если тебе что-то не нравится, просто оставь это.
В его голосе слышится явное неодобрение. Она не знает, что надо сделать, чтобы ему угодить. Она всегда не такая, какой надо быть. Урса берет чашку и допивает свой чай.
– Мне нравится.
Авессалом снова смотрит на дверь. Сидит, скрестив руки на груди. Так проходит, наверное, еще полчаса – в комнате нет часов, – затем дверь опять открывается. На этот раз входит не стражник, а какая-то женщина в сопровождении мальчика-слуги.
– Комиссар Корнет, я Кристин Каннингем. – Они оба встают, и госпожа Каннингем коротко им кивает. – Прошу простить моего мужа. Проблемы с налогом, как я понимаю. Впрочем, все как обычно. – В ее голосе слышится легкий, почти незаметный акцент. «Кажется, датский», – думает Урса. Как у герра Бреклы, бывшего папиного партнера. У госпожи Каннингем большие глаза и густые прямые ресницы. Она пристально смотрит на Урсу.
– Вы, должно быть, красавица-жена из Бергена. – Она протягивает Урсе обе руки, и та прикасается к ним, смущенная и одновременно польщенная такой фамильярностью. – Прошу прощения, я не знаю вашего имени.
– Урсула, госпожа Каннингем. Урсула Корнет.
– И вправду красавица, – улыбается Кристин. В ней есть что-то теплое, материнское, хотя ей вряд ли больше тридцати. Она носит белый чепец вроде тех, что носила Сиф, но ее чепец украшен тонким белым кружевом, накрахмален до хруста и сдвинут к затылку, так что видны темные волосы, аккуратно разделенные на пробор.
– Вы сделали замечательный выбор, комиссар. – Она оборачивается к мальчику. – Олаф проводит вас в кабинет Джона. А мы… – Берет Урсу под руку. – Мы пойдем в кухню. Там гораздо уютнее.
Они все вместе выходят в коридор. Слуга ведет Авессалома направо, а Кристин с Урсой спускаются по маленькой лесенке в квадратную комнату, ненамного меньше гостиной. Две женщины, чистящие морковь, на миг отрываются от работы. Над огнем в очаге бурлит рагу в большом котле. В кухне пахнет сытной горячей едой.
